Владимир ФЕДОСЕЕНКОДУБОВАЯ ГРЯДА
Не забудем ничего: ни детской слезинки
над трупом убитой фашистами матери,
ни обесчещенных наших святынь,
ни даже сломанного в поле колоска.
1
Августовский день выдался знойным, раскаленный воздух мелкими волнами плыл над полем. И хотя тени косматых верб уже вытягивались на восток, все еще было душно. Дорога через торфяное болото, по которой немецкий ефрейтор гнал деревенского паренька и раненого красноармейца, была настолько выбита копытами лошадей и колесами телег, что настил ее торчал сухими острыми щепками. Высохшее за лето болото горело, едкий дым стлался низко над ним. Высоко вверху, поблескивая на солнце черными перьями, пролетали вороны. А вокруг — тишина. Только у парня за спиной лязгали две железные коробки да глухо стучал подкованными копытами конь, на котором ехал конвоир.
Миновав полосу дыма, ефрейтор удобнее уселся в седле и начал напевать какую-то песню. Паренек поднял голову и глянул вперед, где густые ряды верб сливались в сплошной косматый вал, врезавшийся в высокий темный лес. Верхушки елей сплетались в замысловатый орнамент на фоне голубого неба.
Во время зимних каникул парнишка вместе с отцом приезжал в этот лес и потому знал, что где-то недалеко должна быть река.
— Скоро дойдем до воды, там напьемся, — вполголоса сказал он красноармейцу.
— Не смогу, — ответил тот и, прижав ладонью окровавленную гимнастерку к правому боку, опустился на трухлявый пенек.
Парень остановился, снял коробки.
— Вставай, дойдем…
— Ауфштеен! — гаркнул ефрейтор, направляя коня на красноармейца. Конь встал на дыбы. Повернувшись, конвоир взмахом руки приказал юноше поднять раненого, и тот послушно подхватил спутника под мышки.
— Дойдем до реки, напьешься, и станет легче, — уговаривал бойца паренек.
Красноармеец отрицательно покачал головой:
— Нет, браток, худо мне… Все равно погибну… Глаза почти не видят, сапоги полны крови…
Однако, стиснув зубы, он все же поднялся и зашагал рядом с юношей, успев шепнуть:
— Дойдем до леса — убегай…
Парнишка не сразу понял смысл этих слов, и все же сердце его забилось чаще. «Я убегу, а что с ним будет? — мелькнула мысль. — Он же погибнет!» Как бы ожидая ответа, глянул на красноармейца, все еще прижимающего бок ладонью, на которой, поперек набрякших жил, запеклись темные полоски крови, и негромко сказал:
— Зачем бежать? Он нас куда-нибудь да приведет, а там тебе перевязку сделают.
— Слушайся меня, — поморщился от боли боец.
Юноша промолчал. Ефрейтор по-прежнему напевал себе под нос.
Вот и лес. На придорожных соснах, ободранных автомашинами, поблескивали похожие на слезы капли смолы. Высоченная сосна, срезанная снарядом, почти перегородила дорогу. Подходя к ней, красноармеец оглянулся. И вдруг ухватился обеими руками за корень, торчащий из земли, и изо всех сил рванул его. В тот же миг грянул выстрел. Паренек бросился бежать, но ее успел свернуть за сосну, как над головой его захрапел конь.
— Хальт! — взревел ефрейтор. Юноша остановился. Лежа на земле, так и не выпустив корень из рук, красноармеец судорожно вздрагивал.
— Фашист, гад! — вырвался у паренька отчаянный крик. Повернув голову, немец с видом победителя цыркнул сквозь зубы слюной на затихшего пленного и махнул рукой, приказывая парню идти дальше.
Под вечер они добрались, наконец, до деревни Галы. На окраине ее, возле гумна, под большой дикой грушей стояла палатка. В палатке потрескивал радиоприемник. Оставив пленного во дворе, конвоир вошел в гумно, где, сидя вокруг стола, немецкие офицеры играли в карты. Ефрейтор вытянулся и отрывисто заговорил, но никто не обратил на него внимания, Только один из игроков, седой подполковник, время от времени поглядывал на ефрейтора, потом бросил карты и вышел из гумна. Натянув на руки перчатки, подполковник подошел к юноше, взял его за подбородок и заглянул в глаза.
— Умный, как это у вас говорят, морда… Как зовут?
— Володя, — ответил паренек.
— Волёдиа, — повторил офицер. — Откуда пришель? Где есть твой дом?
— В деревне Дубовая Гряда.
— А-а, Вольдемар, Вольдемар из Дубовая Гряда. Карашо.
Подполковник вошел в палатку и спустя минуту вынес топографическую карту.
— Значит, ты из эта деревня? — он ткнул пальцем в нанесенную синим карандашом черточку на карте. Володя присмотрелся к мелким буковкам надписи: «Дубовая Гряда».
— Ага, — кивнул он головой.
— Там большевистски зольдат, и ты бежаль сообщать о германски зольдат, так? — ссутулившись, офицер внимательно смотрел в глаза хлопцу.
— Я ничего никому не собирался сообщать.
— Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
— О, у меня дома такой сын, и зовут его тоже Вольдемар. Карашо. Иди туда, — подполковник указал рукой на широко распахнутые ворота гумна.
Шагнув в помещение, Володя не успел даже оглядеться, как двое солдат схватили его, втолкнули в темный закут и плотно прикрыли дверь, привалив ее чем-то тяжелым. Несколько минут парнишка стоял неподвижно, не решаясь сделать и шагу.
— Проходи, не бойся! — послышался из темноты чей-то голос.
— Я не боюсь, но ничего не вижу.
— Это со света. Проходи сюда и садись.
Юноша ощупью добрался до незнакомца и опустился на холодный ток. Начались расспросы: за что схватили, где, когда…
Тут оказалось три человека: два раненых красноармейца и бывший колхозник из соседней деревни. Он и заговорил с хлопцем, рассказал, что два дня назад, после допроса, немцы расстреляли за гумном двух арестованных.
Долгий путь по августовской жаре настолько измучил Володю, что он растянулся на холодном жестком току и незаметно уснул.
Наутро все пленные молчали, прислушиваясь к тому, что делается вокруг. Вдруг один из красноармейцев, раненный в шею, приподнялся и заговорил: «Патроны на исходе, на нас нажимают!» Поняв, что боец бредит, его попытались успокоить. Но с криком: «Вперед! За Родину!» — красноармеец сорвался с места, ринулся в темноту и, с разбега ударившись головой о стену, как подкошенный рухнул возле нее.
Часовой вытащил солому, которой на ночь было заткнуто маленькое оконце. Солнечные лучи осветили неподвижного бойца, на шее которого заплывала алыми пятнами грязная марлевая повязка.
— Воды, дайте воды! — закричал Володя, изо всех сил навалившись на дверь. Дверь приоткрылась, юноша протиснулся в щель и замер под удивленными взглядами немецких офицеров.
— Воды… Скорее воды… Там человек умирает… — сбивчиво попросил он.
Седой подполковник что-то недовольно пробормотал, но все же позволил ему поднять банку из-под консервов, валявшуюся возле ворот.
— Вольдемар, не бегать. Убьют.
Володя вышел на улицу и остановился. Возле колодца собралось множество немцев. Во все стороны летели брызги. На заборе висели мундиры, брюки, сорочки, на траве стояли сапоги, валялись портянки.
С какой же стороны удобнее подобраться к колодцу? Один из немцев, подняв голову, заметил хлопца. Подпустив Володю поближе, он схватил ведро и выплеснул грязную воду на растерявшегося от неожиданности юношу.
Поняв, что к колодцу не подпустят, Володя повернулся и зашагал к калитке соседнего двора. Вошел во двор и сразу увидел пожилую женщину с влажными воспаленными глазами.
— Ой, сыночек, чего это они так на тебя? Я через щелку видела… Чей ты, откуда? — негромко спросила женщина.
Юноша ответил и тут же поинтересовался:
— Немцы разрешают вам выходить за деревню?
— Нет, детка. Чуть что — сразу стреляют. Тут их полно.
— Тогда дайте, пожалуйста, воды.
Босая женщина перешагнула через камень возле порога и скрылась в сенях избы. Минуту спустя она вынесла кружку.
— Мне сюда, в банку.
Вернувшись в гумно, Володя напоил красноармейца, потом лег на голый ток и молча уставился в темный, как ночь, потолок. Старался уснуть, но очень хотелось есть, да и неотвязная мысль о побеге не давала покоя. Часто билось сердце, в ногах чувствовалась слабость. Вдруг широко распахнулась дверь. В гумне никого не было видно. Только узкие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в стенах, голубовато светились в сигаретном дыму. Но вот послышался знакомый голос подполковника:
— Вольдемар, иди сюда.
Из-за двери показалась голова немецкого солдата. «На допрос!» — мелькнула у юноши догадка. Он глянул на людей, лежащих на полу, и, как бы прощаясь с ними, кивнул головой. Часовой запер за ним дверь.
За столом не было ни одного немца. Лишь подполковник стоял возле ворот гумна. А по гумну бродил огромный рыжий пес. Увидев хлопца, он вздыбил на загривке шерсть и шагнул ему навстречу. В выпуклых собачьих глазах горела злоба. Володя замер. Подполковник что-то проворчал, и пес, помахивая хвостом, сел. Чем заинтересовал крестьянский паренек старого германского офицера — неизвестно, но он смотрел на юношу приветливо. Быть может, немец изучал выдержку советского комсомольца, а возможно, и представлял себе его будущее — будущее раба…
— Тебе нехорошо, страшно, но ты не плачешь, — сказал, подходя ближе, подполковник. — Покажи руки.
Володя протянул обе ладони.
— Откуда мозоли?
— Торф копал.
— А где твой отец?
— На войне.
— Наверное, в плену, как и ты. — Офицер свистнул собаке и направился к выходу, приказав напоследок: — Ты умеешь работать, возьми веник и подмети пол.
Вокруг стола валялись окурки, клочки бумаги. В углу стояла большая коробка. В ней оказались сухие хлебные корки и обрезки сыра. Обрадовавшись, паренек набил ими полный карман. Покончив с мусором, он выглянул из ворот и крикнул:
— Господин офицер, я все сделал!
Снова скрипнула дверь закутка, громко стукнула подпершая ее молотилка…
На четырех человек хлебных корок оказалось маловато, но пленные были довольны, что все обошлось хорошо.