— Что это варится? — спросил у матери.
Авдотья эапричитала:
— Ой, сынок, все напасти на нас… Отец начал кусок соли растирать — чувствую, вонь пошла из-под обуха. Мы пригляделись — какие-то желтые капли светятся на шторе и горят. Я помочила топор в воде — потухли. А начала полотенцем вытирать — опять загорелись! Побоялась я ставить топор на пол: как бы нечистая сила и избу не сожгла…
— Отец, ты вчера брал топор? — спросил Василь.
— Брал.
— А что им делал?
— Ничего.
— На нем же фосфор из противотанковой бутылки! Он обугливается, но стоит растереть, как соединяется с воздухом и опять горит! А в чем ты на болото ходил?
— В сапогах…
— Подними ногу, — Василь отковырнул от каблука на бумагу комочек земли и начал ее растирать. — Смотри, дымится. Так ты и избу сожжешь. Не лезь куда не надо! Только разболтайте, что сами по своей дурости устроили пожар, так фигу получите, а не новый хлев со скотиной!
— Сынок, но ведь кто-то…
— Замолчи!
Василь присел на кровать, потом откинулся на подушки и закрыл глаза. Авдотья заплакала, начала проклинать мужа:
— Только и светило мне солнышко в те годочки, когда тебя не было.
— Заткнись! Знаю, какие годочки ты вспоминаешь: Слюнявого Князя! — рявкнул Шайдоб.
— Вот тебе, вот!
Василь вскочил с кровати, взял винтовку и вышел из избы.
— Сынок, зайди к Пылиле, — выскочила следом за ним Авдотья. — Он говорил, что знает, кто полицейского ранил.
— Отцепись! — и Василь ушел со двора.
Шумели дубы. Над их вершинами плыли серые тучи.
В тихие уголки слетались листья, раскачивались крюки над колодцами. Серым пеплом заметало двор Шайдоба. Вслед за телегой, на которой Василь вез Миколу, шла плачущая женщина в распахнутом рваном ватнике.
— И я с тобою, сынок, — приговаривала она.
Увидев через окно друга, Володя выскочил во двор.
Хотел броситься к нему, но постоял в растерянности и медленно пошел к Сергееву.
— Александр Данилович, — с болью в голосе сказал хлопец, — Василь арестовал и увез Миколу.
— Когда?
— Только что. Он с торбой в руках сидит на телеге, а мать идет сзади и плачет. Побегу на гать: убивать не буду, а отберу оружие и вышибу зубы!
— Не нужно.
— Я знал, что вы так скажете. Наверное, решили меня за Шайдобов хлев из комсомола исключить, хотя моей вины в пожаре нет. Что же делать?
— Ничего.
— Сами боитесь и мне не позволяете!
— Не в этом дело. Какое обвинение выставит Василь против Миколы? Сжег хлев? Доказательств нет. Сразу на виселицу его не поведут. Мне говорили, что полиция должна взять отсюда двух человек на постройку мостов и ремонт дорог. Подождем и оттуда освободим.
— Знаю я их стройки. Так они нас всех перетягают.
— Ты славный парень, Володя, но слишком горячий. Неужели ты думаешь, что, если убьешь Василя, враг будет побежден? Я мог бы убить его уже десять раз, когда он приходил к Лиде! А что из этого? Из вас тоже мог кто-нибудь погибнуть. Но идти на такой размен ни наша партия, ни комсомол не разрешают. Это — преступление. Не волнуйся, наш друг будет жив, мы освободим его. Для этого нужно себя беречь. Лучше достань машинку да постриги меня. Переберусь в Вепряты, к тетке Миколы. Об этом уже договорено. Тогда и начнем кое-что делать. И там свяжусь с комсомольцами.
— Но я вам не говорил, что старый Шайдоб следит за мной.
— Он и сегодня может незаметно провожать сына, — грея руки над чугунком с углями, Сергеев сердито свел брови над переносицей. — Пора убрать этого подлеца с дороги. А как — подумаем…
Выйдя от политрука, Володя перепрыгнул через штакетник и побежал на болото. Там взобрался на ольху и увидел, как вдали в сторону гати ковыляет старый Шайдоб. «Какой Сергеев предусмотрительный», — подумал юноша и, спустившись с дерева, отправился к Зине за машинкой для стрижки.
На рассвете Володя проводил политрука к Ярошеву, Они заранее договорились с доктором, что тот запряжет лошадь и отвезет Сергеева в Вепряты. Врач даже приготовил справку с печатью о том, что раненый красноармеец Воронов находился на лечении в деревне Селищи. Дальше указывалось, что больному запрещается много ходить и выполнять тяжелые работы. В волости мнимый Воронов должен был временно прописаться к вдове Степаниде Вересовой, а как только немецкие войска займут его родные места в Калининской области, просить пропуск на выезд домой.
— Скажете так, и у них никаких подозрений не будет, — утверждал Ярошев.
Попрощались с Володей, договорившись о встречах, а когда и где — сообщит доктор.
Но поддерживать связь с политруком оказалось нелегко. Дни стояли короткие, а Шайдоб продолжал следить за каждым шагом Володи.
Вернуть Миколу домой староста не смог. Работал Микола в соседнем районе на постройке моста, а в последние дни на расчистке дорог от снега. Мать время от времени навещала его. Однажды с нею сходила Лида и принесла Володе такое письмо:
«Дорогой друг! Спасибо, что ты помог маме привезти дров. Не бывает минуты, чтобы я не вспоминал тебя. Теперь ты мне стал более понятным. Я думаю, жестокость присуща человеку не от рождения, а появляется тогда, когда его унизят. Пишу тебе об этом потому, что у меня мало надежды на встречу. Ходят слухи, что одного отпустили за выкуп: дали солдату, стоявшему на посту, часы и самогона. Двое наших пытались бежать, но их убили. Бывай, мой друг. Привет С. и другим».
6
Несколько дней бушевала вьюга. Она замела снегом дворы, улицу. Закутана, замаскирована деревенька, словно воинская часть в обороне. Только торчат над нею, как зенитные пушки, колодезные журавли.
На дороге из волости в Дубовую Гряду тоже было много снега, и бургомистр в сопровождении двух полицейских приехал в деревню на взмыленном жеребце. Остановился, как всегда, возле избы Шайдоба, соскочил с саней и с упреком сказал:
— Видите, у отца вашего командира даже лошадь негде поставить. Порядки…
Старый Шайдоб, не зная, что ответить, увел жеребца за угол избы и привязал к вербе. Потом принес одеяло, чтобы накрыть коня. А Шайдобиха успела за это время моргнуть Василине, чтобы та перебралась с кровав на печь.
Бургомистр сбросил на руки услужливой хозяйке длинную бекешу и важно глянул на Шайдоба.
— Я давал указание Савке перевезти к тебе на двор баню.
— Староста говорил мне, но зачем хлев, если в него нечего ставить, — с напускным унынием ответил тот.
— У тебя для колхоза скотину брали?
— Как же, пан бургомистр, двух коров и кобылу, которая недавно сгорела. Как началась война, коров вместе со всем скотом в Россию угнали. Но еще раньше телушку от моей коровы отдали одному из здешних. Теперь и она стала здоровенной коровой.
— Отдали, говоришь? А кому?
— Петру Бойкачу. Он заведующим фермой работал, вот телушкой и премировали.
— Дома сейчас?
— Нет, удрал с большевиками. А жена тут, и старший сын тоже. Я вам о нем говорил: комсомолец.
— Взять корову сейчас же!
Полицейские послушно двинулись к двери, но Шайдоб остановил их:
— Пока не нужно. Сначала мне лошадкой разжиться бы, чтобы баню на участок перевезти. А там и до коровы очередь дойдет.
— Где же я тебе лошадь возьму? — нахмурился Бодягин.
— Есть коник. От моей кобылы остался.
Будь ты неладна, вечная жадность, в который раз попутала старика! Сказал и тут же задумался. Павел Пылила обещал назвать бандита, ранившего полицейского. Если б Шайдоб узнал, кто это сделал, мог бы подняться в глазах не только волостного начальства, но и немцев в комендатуре. А как теперь быть? Ведь конь-то у Пылилы.
— Боишься чего-то, — заметил Бодягин.
— Нет, я думаю. Конь мне нужен в первую очередь: и сена подвез бы, и дровишек. Я не сам сдавал кобылу к колхоз, у меня ее отобрали. А теперь такой закон: у кого большевики что взяли, нужно вернуть.
Бургомистр хитро прищурился, когда старик заговорил о законах, и нетерпеливо спросил:
— У кого твоя лошадь?
— У Пылилы, бывшего колхозного бухгалтера.
— Пошли к нему.
Наказав жене приготовить обед получше, Шайдоб повел Бодягина и полицейских к Пылиле.
— Далеко до него? — недовольно спросил бургомистр, у которого разламывалась голова после вчерашней попойки.
— Да вон же его изба!
— Мы — туда, а ты позови старосту. Только быстро!
Павел уже несколько дней не выходил из дома: ожидал, пока спадет опухоль на переносице и исчезнут подтеки под глазами. Недавно он ездил с матерью в Жлобин. День выдался морозный. На окраине города, на длинном мосту, скрипел сапогами часовой. По лицу немца Пылила понял, что он очень сердит на морозную зиму. Стукнуло же дураку в голову подбодрить часового! Высунул голову из заиндевевшего воротника рыжего полушубка и крикнул:
— Пан, Москва капут!
А немец в ответ ткнул прикладом в лицо Павлу, схватил его за воротник, стащил полушубок и знаком приказал быстрее уезжать. Пылила одной рукой схватился за нос, а другой дернул вожжи. Мать онемела, сидя на задке саней, и начала креститься, не сводя испуганных глаз со ствола винтовки часового.
В городе Павел завернул к знакомым и только там понял, за что его так огрел немец. Как раз в те дни фашисты панически откатывались от Москвы, и слова Пылилы гитлеровец принял за насмешку.
А сейчас новая напасть: прямо к дому идут вооруженные люди. Вот уже послышался топот в сенях, мимо окна промелькнули еще двое, и в избе сразу стало тесно.
— Что это с тобой, бухгалтер? — спросил бургомистр.
Даже в ушах зашумело: не думал Пылила, не гадал, что кто-нибудь упрекнет его прежней должностью.
— Что ж тут такого? — залепетал Павел. — Был бухгалтером, был… Но никому ничего плохого не делал. И пользы колхозу…
— Я не о том. Спрашиваю, кто это тебя так разукрасил?
— Это… это лошадь!
Бодягин расхохотался, подмигнул полицейским:
— А мы как раз те, кто охраняет хороших людей от всяческих нападений, даже от скотины. Дрянной же у тебя конь.