— Что ты? — удивилась та.
— Ничего. Смелый, когда у себя дома.
— Но зато я не отличаюсь смелостью…
— Зиночка, ты меня прости: я должен идти.
— Куда?
— Вернусь и все расскажу.
— Чувствую, что-то затеял. Если уйдешь, скажу твоей маме.
— Хочешь увидеть ее слезы?
— Тогда и я с тобой!
— Нет, побудь у нас. Я забегу к Лиде, попрошу сюда прийти.
— Не надо. Я иду с тобой.
Они вышли из дома.
— Ты что, погибнуть хочешь? — Володя взял Зину за плечи. — Дорогая моя…
На глазах у девушки показались слезы.
— Прошу тебя, Зиночка, не обижайся, — поцеловал ее юноша в щеку. — Мы всегда будем вместе, но только не сегодня. Ты должна с этим согласиться.
И, повернувшись, быстро зашагал в сад, чувствуя на себе ее полный тревоги взгляд.
Сергеев с приземистым, широкоплечим парнем встретил его в условленном месте. Парень пожал Володе руку:
— Гриша.
Прежде всего решили обсудить дальнейший путь. Политрук предлагал идти по лозняку, а Володя знал более короткий путь.
— Чего бояться? — вмешался в их спор Гриша. — Идем, где ближе. Быть может, Шайдоба встретим: свяжем и под лед.
Но Сергеев не согласился.
— Мы не во фронтовых условиях, а партизаны, — сказал он, — и конспирация пока первый наш помощник. Любая операция начинается с того момента, когда ты готовишься к ней. Я не против короткой дороги, но хочу, чтобы вы поняли: опасность может подстерегать там, где ее не ожидаешь.
Пришлось согласиться с бесспорными доводами политрука, повернуть к кустам.
Пока до железной дороги было далеко, Сергеев шагал спокойно. Но вдруг остановился, вглядываясь в один из кустов, и хлопцы разом бросились к нему:
— Что там такое?
Политрук улыбнулся:
— Ничего. Вот вы уже и действуете, молодцы. Только не надо сбегаться, если один что-либо заметит.
— Ух, напугали, — признался Володя. — Спасибо за науку. Скоро будет тропинка до самого котлована. Только рановато мы идем, подождать бы, пока стемнеет.
— Не беда, по этой железке другие поезда пока не ходят, а чтобы развинтить рельсы, нужно время. Да и с костылями придется повозиться, пока их вытащишь. Хорошо, что Гриша догадался захватить ломик.
— Тогда быстрее, — сказал Володя и первый зашагал по снежной целине.
Ветер взвихривал мелкий снег, бросал в разгоряченные лица, слепил глаза. Когда ранние сумерки начали опускаться на заснеженную землю, добрались до полосы отчуждения, протянувшейся вдоль железной дороги. Залегли, прислушались. Ветер все еще завывал в проводах телеграфной связи, а кроме него — ни малейшего постороннего звука. Подготовив французский ключ и ломик, все трое, впервые почувствовав себя настоящими партизанами, осторожно двинулись к полотну. Пригляделись — ни души, только резко пахнет каменным углем.
— Эх, лиха беда начало! — негромко сказал политрук и вместе с Володей начал отвинчивать гайки. Вслед за ними Гриша принялся ловко вытаскивать рыжеголовые от ржавчины костыли. А освободив от креплений первую рельсу, втроем повернули ее набок, присыпали снегом темные места на шпалах и, не задерживаясь, отправились назад.
7
Лида принесла печальное известие: охрану лагеря, где находился Микола, усилили и никаких передач для пленных не принимают.
Она попыталась уговорить Василя съездить в лагерь, но тот отказался:
— Пока отец не поправится, не поеду.
А Шайдоб во время крушения поезда сильно ушибся и теперь отлеживался дома. Лечил его доктор Ярошев. Правда, Василь не очень доверял ему и однажды привез другого врача. Тот осмотрел отца и сказал, что надежд на выздоровление мало: нужно было сразу оперировать, а теперь старик совсем ослабел.
Через три дня Шайдоб умер. Лида знала, что о свадьбе Василь в такое время говорить не будет, и начала избегать его, при случае упрекая в том, что обещал освободить Миколу, а сам ничего не сделал.
Причину крушения поезда расследовал сам Бодягин, считавший его обычной аварией. После этого Володе стало легче, он смелее заходил к Зубенкам и Кислякам.
У Василя, правда, еще оставались кое-какие надежды на Лиду, и к Володе он относился неплохо, хотя по деревне ходили слухи, что полицейского ранил Мариин сын.
Однако, благодаря этим слухам, хлопцы, которым Володя не решился бы доверить что-либо серьезное, смотрели на него как на героя. Но юноша был осторожен, присматривался к ребятам и к Пылиле. Нельзя сказать, что Павел не оказывал влияния на колхозную молодежь. Он и в предвоенное время иной раз организовывал танцы, да и по возрасту был старше многих. И теперь Володя опасался, как бы Павел не запугал ребят.
Вот почему и решил он во что бы то ни стало встретиться и поговорить с Пылилой. Только подходящий случай никак не подвертывался.
Как-то Пылила тащил из сада ободранную ольху и увидал идущего навстречу Володю. Павел остановился, сбросил верхушку с плеча и начал поправлять всаженный в комель топор. Не зная, какой у них получится разговор, Володя все же спросил:
— Слушай, Павел, это ты разносишь слухи, будто я ранил полицейского?
Пылила усмехнулся:
— Ты, брат, у меня под ногтем. Думаешь, я тебя тогда не заметил? Могу даже сказать, где ты бежал.
— Ну, ты меня еще не знаешь… кривой черт! — вспыхнул Володя, не заметив, как вырвались у него слова, которых Пылила терпеть не мог. — Но узнаешь! Если меня и арестуют, так освободят, как я тебя освободил.
— А вот ты никогда не выберешься оттуда, куда я тебя отправлю!
— Не кипятись, не испугался. Что ты мне можешь сделать?
— Пускай только наши придут…
Об этом Пылила никогда не задумывался. Теперь он широко открыл глаза и как бы обмяк.
— Я что… Когда наши придут… Надо мной самим уже столько поиздевались… Вот, на своих плечах дрова таскаю, — растерянно заговорил он.
— Я стрелял в полицая, я! — продолжал заседать Володя. — Чтобы тебя от расстрела спасти! А ты меня теперь этим упрекаешь, гад?
— Слушай, Володя, я же никому ничего не рассказывал. Хотел пошутить, и только. А ты вскипел. Я ведь тоже психоватый и, может быть, погорячился. Действительно, ты меня спас, а я, дурак, почему-то вижу лишь то, что ты стрелял в полицая. Будь она проклята, такая жизнь, — опустив голову, Павел задумался. Володя внимательно посмотрел на него и пошел дальше. Он понял что после этого разговора Пылилы нечего бояться.
Как обычно, вечером в избе Алены собралась молодежь. Иван, сын хозяйки, подыгрывал на балалайке, а девчата пели «Реченьку» и просили, чтобы он не спешил.
Анатолий шепотом рассказывал Володе, какого Иван мнения о хлопцах и девчатах, собравшихся тут. Все они — советские люди, вот только Зина — дочь старосты, черт ее знает, что у нее на уме…
— Не хочет ли выгнать ее? — спросил Володя.
— Не знаю. Но ребята боятся при ней о фашистах, о новых порядках говорить.
— Все сами видят и знают, какие это порядки. А Зины опасаться нечего, она настоящая комсомолка.
Володя посмотрел на девушку, и их взгляды встретились. Ему стало неприятно, что о ней так думают, и, не выдержав, он сел рядом с Зиной. Девушка смутилась, отодвинулась. Знала, что во всем виновата отцовская должность, и все тянулась к молодежи, хотела быть вместе со всеми. Правда, иной раз на душе становилось так тяжело, что хоть ты плачь. Думала, если бы Володя не ходил на вечерки, и она ни за что не пошла бы. Но чем дальше, тем сильнее хотелось видеть его, и Зина отправлялась к Лиде или просто на улицу, оставаясь в избе только тогда, когда отец с матерью разговаривали о семье Марии или о хлопцах, вспоминая и Володю. В беседах же с Лидой не раз признавалась, что, если бы Володя погиб, не стала бы жить и она.
Володя попросил у Ивана балалайку и только взял первые аккорды на трехструнке, как все дружно подхватили:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой…
Но песня тут же оборвалась: дверь распахнулась и в комнату вошли два немца.
Увидав такое многолюдье, первый из них вскинул от неожиданности автомат, но, поняв, что никакой опасности нет, расхохотался:
— О, руссиш паненка? Зеер гут!
Второй, улыбаясь, начал обходить девушек, внимательно всматриваясь в каждую из них. Но вдруг, наткнувшись на горящие ненавистью глаза Володи, сердито выпрямился и, вырвав балалайку, с размаху ударил ею хлопца по голове. Не растерявшись, Володя успел выставить локоть, и балалайка, хрустнув от удара по нему, развалилась на две части, так что корпус ее повис через плечо фашиста, а гриф остался в руке. В эту минуту кто-то из ребят погасил лампу, и, воспользовавшись неожиданной темнотой, юноша шмыгнул в дверь. Следом за ним с визгом бросились девчата, а из другой половины избы выскочила испуганная хозяйка:
— Что случилось?
Алена не поняла, кто вдруг облапил ее в темноте, начала отбиваться кулаками, и тут второй гитлеровец чиркнул зажигалкой. Первый увидел при свете ее в своих объятиях немолодую женщину, удивленно разжал руки, а хозяйка, воспользовавшись его замешательством, схватила со стола лампу и поднесла к огоньку зажигалки.
Снова стало светло, но, кроме Ивана и его сестры, в горнице никого из молодежи уже не было. Соседки не зря считали тетку Алену самой хитрой бабой в деревне. Схитрила она и сейчас: взяла лампу, поманила за собой немцев и поднесла ее к портрету Гитлера на стене.
Фашисты мгновенно вытянулись.
— Мы никс, — пробормотал один из них, очевидно, решив, что попал в дом сторонника «нового порядка». — Мы ехать Слобода. Где дорога есть?
— Пойдем, покажу, — с готовностью предложила хозяйка.
На улице стояло трое саней, в которых разместились гитлеровцы, и едва Алена успела показать, в какую сторону им надо ехать, как лошади дружно рванули с места.
Подождав, пока тетка Алена вернется в сени, из-за угла избы вышел Володя. «Принесла нелегкая на нашу голову, — думал он. — А ведь мог угодить им в лапы… Нет, хватит: скоро весна. Сергеев как хочет, а мы с хлопцами подадимся в лес. Оружие есть, сколько же можно отсиживаться в хатах?»