аться. Пришлось группе отойти в лес.
— Кто стрелял? — спросил Володя.
— Я, — улыбнулся Тишка. — Не знал, что в стволе патрон.
— Наверное, тебя и в плен взяли потому, что ты разиня!
— Но я же не нарочно!
— Когда что-то делаешь, нужно смотреть и думать. Эх, ты! Из-за тебя диверсия сорвалась, придется уходить.
Ночью группа добралась до деревни, от которой тоже был хороший подход к железной дороге. Но в деревне уже находились партизаны из другого отряда. Они вечером ходили на операцию, нарвались на засаду и потеряли убитым одного бойца. Пришлось группе Володи двинуться дальше. И пока она дошла до деревни Рудня, успело наступить утро.
Над болотом, залитым весенним паводком, дымился туман. В воздухе со свистом проносились дикие утки. Взобравшись на крышу старого хлева, Володя долго смотрел в бинокль на железнодорожный путь. Там довольно часто проходили поезда, главным образом на восток. Иногда на насыпи появлялись обходчики. Подобраться к полотну можно было метров на триста: от деревни к нему протянулся небольшой овраг, заросший кустарником. Дальше видна была глубокая борозда, отделявшая деревенские поля от зоны, в которую крестьянам категорически запрещалось заходить. Там темнел прошлогодний незапаханный люпин, перемешанный с чертополохом. Командир знал, что немцы стараются пропустить через партизанскую зону побольше поездов с живой силой и техникой в дневное время. Ночью эшелонов мало. И поэтому решил идти на подрыв до наступление темноты.
Во второй половине дня диверсанты незаметно ушли из деревни и по дну оврага направились к железной дороге. Володя предупредил: главное — добраться до полосы люпина. Новички его разочаровали: то отстают, то где-то теряются. «Баянист, понятно, — думал он, — необстрелянный. Но ведь Головень — фронтовик…»
И вдруг Тишка вырвался вперед, зашагал по борозде, даже не пригибаясь. Вскоре вся группа залегла в люпине. Володя начал осматривать полотно и увидел двух немцев. Они были далеко и, очевидно, что-то варили, потому что один время от времени отходил собирать сушняк, а второй неотлучно хлопотал возле костра. Наблюдению помешал шум поезда, приближавшегося со стороны Жлобина. Внезапно поезд остановился за перевалом.
— Странно, — нахмурился Володя, — почему он остановился посреди поля?
— Может быть, подъем не смог взять? — предположил кто-то из партизан.
— Тогда забуксовал бы… Неужели ночную охрану привезли? Пожалуй, рановато.
Из-за пригорка вынырнул паровоз, за ним — всего лишь три пассажирских вагона. И, главное, в окнах — ни одного человека.
— Я же говорил, что привезли немцев для засады. Сейчас они группами разойдутся по полотну.
Но, как ни всматривался Володя, фашистов нигде не было видно. Посмотрел в сторону, и сразу приник к земле.
— Отходите, братцы, нас окружают! — приглушенным голосом приказал командир.
По борозде он полз последним и все время подгонял хлопцев:
— Быстрее, быстрее…
Вдруг Володя увидел, что немцы пытаются забежать вперед, и, уже не таясь, открыл огонь. Фашисты залегли, начали отстреливаться. Над бороздой засвистели пули. Не высовывая головы, лишь немного приподняв автомат, юноша очередь за очередью посылал в их сторону. Поддержал командира и Микола, и постепенно гитлеровцы отстали, продолжая издалека вести бесприцельную пальбу.
Но вот, наконец, и спасительный овраг. Пробежав его, партизаны пошли тише.
— Не думал, что так получится. Их с полсотни, не меньше. Хотели нас окружить, но не успели. Неужели те, возле костра, заметили, что мы тут, и предупредили? — рассуждал Володя.
— А возможно, из секрета обнаружили, — предположил Микола.
— Черт его знает. Факт тот, что не везет. В деревне оставаться на ночь нельзя, пойдем дальше.
Обычно после удачной операции все делились впечатлениями, а теперь хмуро молчали. Проходя по деревне, Володя заметил в одном из дворов старого крестьянина и подошел к нему.
— Лошадь у вас есть?
— Есть.
— Подвезите наши вещи.
— Можно. Зайдите пока в избу, я запрягу.
Партизаны присели отдохнуть на улице, а Володя вошел в дом. За столом, вокруг большой миски, сидели два давно не стриженных мальчугана и девочка. Увидев вооруженного человека, дети застыли с ложками в руках, широко раскрыв испуганные голубые глазенки.
— Где ваш папа? — с улыбкой спросил Володя, стараясь рассеять страх ребятишек.
— На войне, — ответила старшая из троих, девочка.
— А мама?
— Там, — показала она на дверь во вторую половину избы. — Мама больна, а бабушка в поле.
Володя вышел во двор. Старик уже вывел лошадь из хлева.
— Не нужно, не запрягайте. Как-нибудь дойдем… А вы бы ребят постригли да помыли.
— Товарищ командир, почему вы от коня отказались, — спросил Тишка.
— В избе куча детей, а отец их на фронте.
— Подумаешь, теперь все на фронте.
— Они почти сироты: мать больна. Не верится, брат, что ты был в детском доме. И вообще ненавижу людей с черствой душой.
— Пойдем, все же с тобой согласны, — тронула Зина командира за рукав.
Стемнело. Лес молчал. Наступило то время суток, когда пробужденные весной птицы угомонились.
Ночевали партизаны километрах в десяти от железной дороги. Утром группа подошла ближе к Жлобину, предполагая, что там фашисты слабее охраняют железнодорожное полотно. К полудню вошли в большой, еще не старый сад. Несколько крестьян сажали там картошку. Володя увидел переезд, а метрах в двухстах от него будку блокпоста. И хотя возле будки прохаживался немецкий солдат, решение пришло к командиру сразу.
Попросив у одного из крестьян лошадь, он уложил на телегу тол и начал переодеваться. У женщины взял платок, подвязал фартук, натянул ватник. Зине велел сесть на телегу.
— Не беспокойтесь, скоро все верну назад, — сказал Володя и погнал гнедую кобылу, за которой бежал маленький жеребенок.
Подъезжая к переезду, он увидел, что со стороны Жлобина над полотном тянется полоса дыма. Значит, через несколько минут поезд будет здесь.
— Володенька, если немцы будут близко, не останавливайся, — попросила Зина.
— Хорошо, только ты не слезай с телеги.
Въехав на переезд, Володя натянул одну вожжу и повернул кобылу так, что колесо телеги, соскочив с деревянного настила, уперлось в рельсу. Спрыгнув с воза, он опустил плитку тола с закрепленным в ней детонирующим шнуром и второй конец его, с капсюлем, положил на рельс. После этого уперся плечом в задок телеги, погнал кобылу. Отъехав метров двести от переезда, он как ни в чем не бывало повернул упряжку в обратную сторону. Немец уже успел выйти из будки и стоял, ожидая поезда. Телега, быстро промчавшаяся через переезд, не вызвала у него никаких подозрений. А состав неудержимо приближался.
В саду Володя раздал хозяевам их одежду, поблагодарил и вместе с Зиной поспешил к ребятам.
— Ну, сейчас рванет, — поднял он к глазам бинокль. — Вот черт, впереди две платформы с песком гонит. Зато за паровозом — и пушки, и автомашины, и танки. Быстро идет!
Передняя платформа, как лисий хвост, поднялась и полетела на обочину. Паровоз проскочил переезд и лениво пополз под откос. Заглушая еще не утихшее эхо взрыва, с грохотом лезли одна на другую платформы, сбрасывая стальной груз. Радуясь успешному окончанию диверсии, партизаны направились по ложбине к лесу.
— Посмотри на разведчика! На операцию шел в хвосте, а теперь первый бежит, — подтолкнул командира Анатолий, указывая на Тишку.
— Молчи, придется перевести его в хозяйственный взвод к Пылиле. А тебе, Толик, надо сходить в отряд к начальнику особого отдела и сообщить, в каком месте взорван эшелон. Пускай разведчики уточнят, сколько и какой техники погибло. Это понадобится для информации в штаб соединения. Мы же пойдем в Дубовую Гряду и возьмем там несколько винтовок. По дороге постараемся еще что-нибудь рвануть.
15
Мария подошла к сыну, бережно взяла его руку, свесившуюся почти до пола, и осторожно положила на кровать. Володя крепко спал. На лбу у него выступил пот. Мать так же бережно вытерла его своим платком, открыла окно и с тревогой прислушалась. Вот уже несколько минут со стороны Алеса доносятся глухие взрывы и непрекращающаяся пулеметная стрельба. Низко над землей туда пролетели два самолета — и опять взрывы…
— Сынок, проснись. Послушай, что делается.
Володя открыл глаза и спрыгнул с кровати.
— Плохой сон видел. Фашисты окружают, а я стреляю в упор, и ни один из них не падает. Но что это? — юноша прислушался. — Там же наш отряд! Мама, сбегай к Миколе, пускай спешит сюда.
Вслед за матерью Володя выскочил во двор. Взобравшись на дуб, он увидел, что горит Ольховка. Дым поднимался и над лагерем. Перестрелка утихла, но на другом конце болота появились колонны немцев, направлявшиеся к лесному массиву.
Прибежал Микола:
— Что там?
— Блокада. Не знаю, что нам делать. Минировать дороги? Собирай всех, подумаем. Нет, подожди… — Володя поднес бинокль к глазам. — Кто-то скачет сюда. Конь, кажется, командира… Да, его…
Только успели выйти за ворота, как прискакал Анатолий. Он рассказал, что на восходе солнца фашистски самолеты сбросили на лагерь несколько бомб, а потом в лесу затрещали автоматы и залаяли собаки. Все поняли, что отряд окружен. Сергеев схватил станковый пулемет и повел партизан на прорыв возле главного выхода. Комиссар запретил стрелять до его сигнала. Наскоро запрягли лошадей и уложили раненых на телеги. Стрельба и собачий лай приближались, вражеское кольцо сжималось, и головным дозорам пришлось отойти к лагерю. Когда первые гитлеровцы появились близко от партизан, залегших у них на пути, комиссар открыл пулеметный огонь. Его поддержал целый ливень пуль, и с криком «ура» партизаны бросились на прорыв.
Гитлеровцы, очевидно, не знали, что с окруженного водой и грязью острова отряд может выйти только в одном направлении. А если и знали, все равно рассчитывали, что партизаны попытаются прорваться в более глухих местах. Поэтому свои силы каратели распределили поровну. В районе прорыва они были сразу же смяты. Только некоторые фашисты залезли на деревья и стреляли оттуда из автоматов, убив и ранив нескольких партизан. Основные же силы отряда вырвались из окружения и направились к Волчьему Логу.