— Где же ты пропадал? — спросил Сергеев.
— Долгая история, но расскажу, — ответил юноша. — Когда я отпросился у мамы сходить домой, в деревне уже не было ни вас, ни бойцов. По улице, с узлом за спиной, торопливо шагала старушка. Увидав меня, она махнула рукой и сказала, чтобы я убегал, потому что в Дубравке немцы. «Как они могли появиться там, когда наши войска у них позади?» — подумал я.
Залез я на крышу избы, осмотрелся. Вижу, за болотом, возле железной дороги, шагает множество солдат. Значит, те, что в Дубравке, пробрались в тыл? Я решил побежать и пересчитать немцев, а потом сообщить нашим. Хотел вытащить комсомольский билет, который мама зашила в сорочку на груди, но передумал. Снял рубашку, засунул в горшок и закопал в огороде под яблоней.
Дубравка недалеко от нашей деревни, на юго-западе. Сначала бежал по дороге, потом свернул в рожь. Недалеко от Дубравки остановился, начал прислушиваться. Людей в деревне не было, стояла тишина.
Вдруг вижу, на колхозном дворе нырнул вниз колодезный журавль. Я пополз к конюшне. Посреди двора, возле костра, несколько немцев ощипывали кур, другие умывались. Насчитал двенадцать гитлеровцев и, пригнувшись, чтобы не заметили, — назад.
Все время придерживался широкой магистральной канавы и только возле большака перепрыгнул через поперечную. Поднялся на мостик, и тут, как привидение, вырос передо мной здоровенный, с засученными рукавами немец. Ствол его автомата уже был направлен на меня, и руки сами собой потянулись вверх.
— Ком! — кивком головы подозвал он меня к себе и, ощупав карманы, погнал в поле.
Мы поднялись на пригорок у самой дороги и оказались среди большой группы солдат, один из которых, плюгавенький фриц с кривыми ногами, мастерил березовый крест. Около только что выкопанной ямы лежали четыре гитлеровца с почерневшими лицами. Здоровенный немец положил на обочину свой автомат, поднял с травы винтовку и толкнул меня в плечо, махнув рукой на борозду посреди сгоревшей ржи. Бежать? Чтобы эти гады открыли огонь, как по затравленному зайцу? Нет, не дождутся! И я решил умереть, но не сделать ни шага. Не знаю, чем бы все кончилось, но мой мучитель вдруг оглянулся на дорогу, поспешно бросил винтовку, что-то крикнул и схватил свой автомат. Засуетились и остальные, начали одергивать мундиры, поправлять пилотки. А со стороны железной дороги, поднимая пыль, прямо к нам мчалась открытая легковая машина. Шаркнули шины, машина остановилась, из нее выскочил краснощекий офицер, кажется, генерал, в белых перчатках, за ним адъютант. Верзила немец что-то доложил генералу, тыкая большим пальцем в мою сторону. Тот поднял бинокль и долго смотрел на восток, после чего вернулся в машину. Адъютант жестом приказал мне сесть на заднее сиденье и не опускать руки.
Не зная, куда они меня повезут, я все равно был рад, что удалось вырваться из лап верзилы.
Миновав железную дорогу, машина свернула к усадьбе бывшей МТС. В небольшом бору стояли танки, грузовики, пушки. Вокруг — много палаток, а в эмтээсовских домах и бараках — ни окон, ни дверей. Вскоре подошел немец и спросил:
— Официр?
— Нет, — ответил я.
— А кто ты есть?
— Школьник, жил дома. Но красноармейцы прогнали нашу семью с передовой, и я не знаю, где теперь мама. Бежал к тетке, она тут недалеко.
— Знаю я ваша тьетка. Идем!
Думал, сейчас расстреляют. Но вместо этого немец завел меня в барак. Там, в небольшой комнате на голом полу, лежали двое красноармейцев. Один, окровавленный, с перебитой ногой, тяжело стонал. Другой, покрепче, спросил, откуда я. Выяснилось, что он из соседнего района и знает нашу деревню.
Вошел немец, недавно допрашивавший меня.
— Возьми этого, — показал он на бойца с перебитой ногой, — и отведи в машину.
Грузовик с открытым бортом стоял недалеко. Как только раненый оказался в кузове, машина загудела, и меня обдало удушливым синим дымом.
— Иди назад, — приказал немец.
Единственный уголок в комнате был залит лучами вечернего солнца. Там я и прилег. Где-то далеко слышались глухие взрывы, в небе гудел самолет. Неожиданно раздался винтовочный выстрел.
— Не того ли раненого убили? — сказал я, но боец уже спал, широко раскинув руки. Его стриженая голова лежала на моей ноге. Нога онемела, но я терпел, наблюдая, как рывками поднимается и опускается грудь красноармейца. Не заметил, как сам уснул. А когда проснулся, уже была ночь, и в помещении похолодало.
Так прошла первая ночь плена. В полдень к бараку подъехал на лошади ефрейтор и приказал нам с бойцом идти впереди него. По дороге он взвалил мне на спину какие-то железные коробки…
Мать слушала рассказ Володи и едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.
Положение на фронте, о котором рассказывал юноша, политрук знал гораздо лучше. Красноармейцам пришлось отступить, чтобы не попасть в окружение. Рота Сергеева должна была прикрывать отход наших войск с левого фланга. Немцы же рвались к шоссе, чтобы обойти и окружить ее. Войскам удалось отойти почти без потерь, зато рота в жестоком бою полегла почти целиком. Тогда-то и был ранен Сергеев.
— Поздно уже, — сказал политрук. — Вам пора уходить. Но ты, Володя, заглядывай почаще.
Старый Шайдоб был заядлым приверженцем «нового порядка». Он ходил по полю, отмечал участки, принадлежавшие ему до коллективизации, наконец вкопал столбики на межах и начал жатву. Глядя на него, отмерили свои участки еще двое хозяев, но взяли они полоски поменьше прежних. «Что же это будет, ведь без хлеба останемся, — тревожились женщины. — Надо разделить все поле на равные полоски и начинать жать». Но тут в деревню наведался бургомистр волости Бодягин — средних лет мужчина, широкоплечий, с угрюмым взглядом маленьких глаз. Он приказал созвать сход.
Большая изба на краю деревни была переполнена. Бодягин высморкался, грозно глянул по сторонам и начал:
— Завтра все как один должны выйти в поле. Сдвоить, строить лошадей и работать на жатках. Сушить и тут же свозить снопы в гумно. А потом, сами знаете, мо-ло-тить! Понятно?
Минуты две стояла тишина. Наконец послышался чей-то голос:
— А кто платить будет?
— Привыкли за плату работать! А теперь никто не будет платить, потому что все ваше. — И, немного подождав, бургомистр добавил: — Только помните, что каждый двор должен будет сдать по восемьдесят пудов зерна. Так что надо стараться. И еще помните: с сегодняшнего дня у вас община.
— А что это такое? — спросил старый Рыгор.
— Все приказы немецкой власти выполнять вместе и организованно. В следующий раз приеду — назначим старосту.
Бодягин снова высморкался и вышел из избы. А люди еще долго не расходились, пожимая плечами.
Володя с Миколой выбрались на улицу.
— Некоторые ожидали от немцев земли, вот бургомистр тех и обрадовал, — вполголоса сказал Володя и оглянулся.
Микола рассмеялся:
— Он им даст земли! Видел Шайдоба? Молчит…
— Шайдоб будет делать, что захочет. Он уже колхозную баню запер, говорит, что она из его гумна сделана. За своим Василем как за каменной стеной.
Сергеев волновался, узнав от Лиды, что приехал бургомистр. Увидев Володю, он обрадовался. От него узнал, зачем приезжал бургомистр и о чем говорил.
— Пока в деревне такие порядки, надо не зевать, — сказал политрук, — запасаться оружием. Кто тут еще из комсомольцев есть?
— Микола Вересов — надежный парень, двое девятиклассников, Федя Кисляк и Толик Зубенок. Остальные девчата.
— Можешь привлекать и некомсомольцев. Кому из ребят не захочется иметь винтовку! Ты с Миколой пойдешь на место боя нашей роты. Там должны быть пулеметы, винтовки, даже миномет. Вы их перенесите к реке, спрячьте в воде. Не испортятся. А с патронами и минами хуже. Их нужно завернуть во что-нибудь и закопать в землю. Домой оружие не приносите, так и остальным ребятам скажи. Прикопали, запомнили, в каком месте, и все.
— А потом создадим молодежный отряд и будем громить фашистов! — заискрились глаза у Володи.
— Ишь какой горячий, — улыбнулся Сергеев. — Одни вы ничего не сделаете, быстро перебьют. Нужна организация. Подожди, люди увидят, что принесли им фашисты, разозлятся, тогда и нам будет легче действовать. Наши все равно вернутся: не бывать тому, чтобы чужеземцы советский народ сломили.
Выйдя от политрука, Володя почувствовал себя большим и сильным, а главное, смелым, как никогда. Теперь не так-то легко будет снова взять его в плен. Постоит за Родину, за самого себя и за мать!..
Посвятив Миколу в свои планы, Володя предложил:
— Завтра утром приходи ко мне с косой. Я тоже возьму, и пойдем на болото. Даже матери ни о чем не догадаются.
— Это идея, а то моя шагу ступить не дает, все время следит.
На следующее утро две тропинки протянулись по росистой ботве через сад до самого болота. Густой туман то отступал от хлопцев, то снова окутывал их. Когда добрались до места, указанного Сергеевым, на солнце еще можно было смотреть, не прищуривая глаз. Там не было ни одного целого кустика. Молодые березки и ольхи будто подстрижены. Огромный серый камень и тот выщерблен. На бруствере окопа молчаливо стоял «Максим», возле него лежала куча винтовок.
— Кто это их сюда снес? — удивился Микола.
— Немцы. Они оружие не закапывают, а собирают, — ответил Володя.
— А красноармейцев кто похоронил?
— Тоже они. Да разве похоронили? Прямо в окопах чуть-чуть присыпали сверху песком, и ладно.
— А на могилах своих, гады, кресты березовые поставили.
— Ну и пускай. Березок у нас много. — Володя начал срывать с крестов и швырять в грязь немецкие каски. — На одном этом болоте для всех гитлеровцев хватило бы.
Микола остановил его:
— Не трогай. Вдруг кто-нибудь увидит. Лучше пойдем.
Хлопцы стащили с бруствера пулемет и по кочкам покатили его к реке.
— А жалко, правда? — опуская пулемёт в воду, сказал Володя.
Оба стояли, с сожалением глядя на пузыри, поднимающиеся из темной речной глубины. Чуть не до полудня пришлось работать, пока очистили поле боя. По отдельности топили ручные пулеметы и винтовки. Ротный миномет закопали вместе с минами и патронами в окопе: если его погрузить в воду, потом не за что будет подцепить.