Эти слова, по-видимому, рассердили незнакомца — он с яростью затряс бутылкой, но, несмотря на этот угрожающий жест, все же отстал. Однако Боб видел, что незнакомец следует за ним в отдалении, потому что удивительное красное сияние, исходившее от трубки, окружало тусклым светом всю его фигуру, которая уподоблялась таким образом огненному метеору.
— Пусть бы дьявол забрал себе свое добро, — пробормотал Боб в сердцах. — Знаю я, где бы ты тогда был, парень.
Когда Боб во второй раз обернулся, он с испугом обнаружил, что наглый незнакомец подобрался к нему еще ближе, чем вначале.
— Будьте вы прокляты! — вскричал мастер лопат и черепов вне себя от ярости и страха. — Чего вам от меня нужно?!
Незнакомец, казалось, воспрянул духом; кивая головой и протягивая стакан и бутылку, он все больше приближался, и Бобу Мартину стало слышно, как фыркает лошадь, которая следовала в темноте за хозяином.
— Не знаю, что там у вас, но приберегите это для себя; с вами водиться — только беду накликать, — холодея от испуга, крикнул Боб Мартин, — отвяжитесь, оставьте меня в покое.
Безуспешно рылся он в бурлящей путанице своих мыслей, пытаясь вспомнить какую-нибудь молитву или заклинание. Он ускорил шаги почти до бега и вскоре достиг своего дома, который стоял у реки, под нависшим берегом.
— Впусти меня, бога ради, впусти, Молли, открой, — завопил Боб, добежав до порога и прислонившись спиной к двери.
Преследователь остановился прямо напротив, на дороге; трубки у него во рту уже не было, но густо-красное сияние не исчезло. Издавая нечленораздельные глухие звуки, какие-то звериные, не поддающиеся описанию, он, как показалось Бобу, наклонил бутылку и стал наполнять стакан.
Церковный сторож принялся с отчаянными воплями изо всех сил лягать дверь.
— Во имя всемогущего Господа, отвяжитесь от меня наконец.
Разъяренный преследователь плеснул содержимое бутылки в сторону Боба Мартина, но вместо жидкости из горлышка вырвалась струя пламени, которая растеклась и завертелась вокруг них; на миг их обоих окутало неяркое свечение, но тут налетевший порыв ветра сорвал с незнакомца шляпу, и церковный сторож увидел, что под ней ничего нет. Вместо верхней части черепа Боб Мартин созерцал зияющую дыру, неровную и черную; через мгновение испуганная жена отворила дверь, и Боб без чувств свалился на пол собственного дома.
Едва ли эта правдивая и вполне понятная история нуждается в толковании. Всеми единодушно признано, что путешественник был не кем иным, как призраком самоубийцы, который, по наущению врага рода человеческого, подстрекал гуляку-сторожа нарушить его подкрепленный нечестивыми словами обет. Если бы призраку это удалось, то, без сомнения, темный конь, который, как заметил Боб Мартин, ждал, оседланный, неподалеку, унес бы в то место, откуда явился, двойную ношу.
Об истинности происшедшего свидетельствовало колючее деревце, росшее у двери: утром увидели, что оно опалено вырвавшимся из бутылки адским пламенем, словно ударом молнии.
Мораль рассказанной выше истории лежит на поверхности — она самоочевидна и, так сказать, самодостаточна, а посему мы избавлены от необходимости ее обсуждать. А раз так, то я расстанусь с честным Бобом Мартином, который ныне мирно покоится в той общей — и священной — спальне, где в прежние дни столь часто готовил постели для других, и обращусь к еще одной легенде; речь пойдет о Королевской ирландской артиллерии, чья штаб-квартира долгое время размещалась в Чейплизоде. Я не хочу сказать, что у меня нет в запасе еще многих-многих историй о старом городе, столь же истинных, сколь и чудесных, но, возможно, Чейплизод — не единственное место, о котором мне предстоит рассказать, а кроме того, Энтони Поплар, как известно, подобен Атропос{17}: держит наготове ножницы, чтобы остричь «пряжу», если ее длина выйдет за разумные пределы. Так что, думаю, лучше будет добавить еще одну историю и на этом с чейплизодскими преданиями покончить.
Но прежде разрешите мне присвоить этой истории наименование, ибо подобно тому, как аптекарь, прежде чем вручить вам лекарство, непременно снабдит его ярлыком, так и писатель не может оставить свою повесть без имени. Итак, назовем ее
Призрачные любовники
Лет пятнадцать тому назад в маленьком и ветхом домишке, немногим лучше лачуги, жила старая женщина, давно, как говорили, разменявшая девятый десяток; она носила имя Элис Моран, но чаще ее звали Элли. Знакомых у нее имелось немного, потому что она не была ни богата, ни — само собой разумеется — красива. Ее досуги разделяли тощая дворняга, кошка и всего один человек — Питер Брайен, который приходился старухе внуком; проявляя похвальное человеколюбие, она поддерживала его с тех самых пор, как он осиротел, вплоть до дней, о которых я повествую, — в то время ему шел двадцатый год. Питер, добродушный недотепа, тяжкой работе предпочитал борцовские поединки, танцы и ухаживание за девушками, а доброму совету — пунш с виски. Бабушка была самого высокого мнения о его достоинствах — на самом деле вполне заурядных, — а также о его уме, поскольку Питер в последние годы стал размышлять о делах государственных; убедившись, что внук питает очевидное отвращение к честному труду, бабушка, как заправская гадалка, предсказала ему женитьбу на богатой наследнице, а сам Питер (даже на таких условиях не согласный расстаться со свободой) был убежден, что ему на роду написано найти горшок золота. Оба сходились на том, что Питер, будучи в силу особенностей своей одаренной натуры непригоден к работе, должен заполучить громадное, сообразное его достоинствам состояние посредством простой удачи. Такой взгляд на будущее был хорош и тем, что внук с бабушкой забыли о тревогах, связанных с леностью Питера, и тем, что Питеру никогда не изменяло ровное жизнерадостное настроение, делавшее его везде желанным гостем, — он ждал богатства с часу на час и потому был весел.
Однажды Питер до глубокой ночи засиделся в обществе двух-трех избранных умов (дело было вблизи Палмерзтауна). Приятели толковали о политике и любви, пели песни и рассказывали разные истории, а прежде всего поглотили каждый почти по пинте доброго виски, благопристойно замаскированного под пунш.
Когда Питер со вздохом и икотой откланялся и, сунув в рот трубку, пустился в обратный путь, время близилось уже к двум часам ночи.
На чейплизодском мосту кончалась первая половина его ночного путешествия; по той или иной причине продвигался Питер довольно медленно и только в третьем часу, опершись на зубчатое ограждение, взглянул с моста вниз, где залитая ровным лунным светом вилась меж лесистых берегов река.
Питер был рад прохладному легкому ветерку, дувшему по течению реки. Он подставил ветру свой воспаленный лоб и впитывал воздух горячими губами. Не вполне это сознавая, он все же не остался равнодушен к тайному очарованию окружающей картины. Деревня была охвачена глубочайшим сном, все живое спряталось, ничто не нарушало тишины, землю окутывала влажная дымка, а волшебница луна озирала пейзаж с небес.
То ли размышляя, то ли восторгаясь, Питер не отходил от ограждения; и тут вдоль берега, в тылу главной чейплизодской улицы, в садиках и за оградами дворов он стал обнаруживать (если ему не почудилось) одну за другой крохотные хижины самого необычного вида. Вечером, когда Питер спешил через мост к своим веселым друзьям, этих домишек здесь не было. Но самым странным было то, каким способом эти чудные домики ему показывались. Сперва он замечал один-два краем глаза, но при попытке рассмотреть их внимательно они — удивительное дело! — бледнели и исчезали. Домики возникали то там, то сям, но все так же украдкой и пропадали раньше, чем Питер успевал сфокусировать на них зрение; однако потом они перестали ускользать от прямого взгляда, и Питеру показалось, что он может усилием воли удерживать их в поле зрения все дольше; случалось, хижина бледнела и уже почти исчезала, но стараниями Питера вновь обретала зримый облик; наконец мелькания прекратились, картина сделалась четкой, и белые домишки обрели постоянное место под луной.
— Ну и дела, — произнес Питер в изумлении и сам не заметил, как уронил в реку свою трубку. — В жизни не видел таких чудных глиняных домишек, да чтоб они вылезали, как грибы по вечерней росе, да чтоб еще показывались и снова прятались то тут, то там, будто куча разбежавшихся белых кроликов; а потом чтоб встали так твердо, словно здесь их место со времен потопа; ей-богу, так недолго и поверить в фей.
Последние слова свидетельствовали о том, что Питер поколебался в своих воззрениях — он ведь был вольнодумцем и о сверхъестественных существах отзывался в обычных беседах пренебрежительно.
Бросив долгий прощальный взгляд на таинственные строения, Питер снова пустился в обратную дорогу; оставив позади мост и мельницу, он достиг угла главной улицы, посмотрел случайно на Дублинскую дорогу и обнаружил там зрелище совершенно неожиданное.
Это было не что иное, как колонна пехотинцев, безупречно стройным маршем приближавшаяся к деревне; во главе колонны ехал на лошади офицер. Солдаты находились у дальнего конца дорожной заставы, которая была закрыта, и растерянный Питер увидел, как они маршируют сквозь заграждение так легко, словно бы его не существовало.
Солдаты продолжали двигаться медленным маршем; самое странное было то, что они волокли за собой несколько пушек; часть солдат тянула канаты, другие подталкивали колеса, третьи маршировали перед орудиями и позади них, вскинув на плечо мушкеты и тем придавая характер парадности и правильности процедуре, отличной (на взгляд Питера) от того, что принято в армии.
По непонятной причине — то ли оттого, что у Питера на время расстроилось зрение, то ли из-за тумана и лунного света, то ли отчего-то еще — все шествие словно бы слегка колыхалось и растворялось в воздухе, и Питеру пришлось немало напрягать глаза, чтобы за ним уследить. Так выглядело бы изображение пышной фантасмагорической процессии, спроецированное на завесу из дыма. Казалось, картину искажает даже слабейшее дуновение, иногда она местами смазывалась или даже стиралась совсем. Случалось так, что головы виднелись очень четко, а ноги идущих были едва различимы или вовсе исчезали, а потом они вновь обретали плотность и выпуклость и продолжали маршировать размеренным шагом, в то время как ставшие прозра