За ароматом румян — пляски Чжао,
За звонкими флейтами — песни Ци.[111]
Семь десятков пурпурных уточек юаньян,[112]
Пара за парой резвятся в дальних уголках дворцов.
Они веселятся ночь напролет
И утверждают, будто пронеслись тысячи осеней[113]
Кто добился успеха, не покидает постов,
С давних пор уходят те, кто совершил преступления.
Напрасно вздыхать о желтом псе,[114]
Кровавым возмездием стала Люй Чжу.[115]
А кто бы, подобно Чи Ицзы,[116]
Мог расплести волосы и взойти на утлый челн?
Некоторые комментаторы, отталкиваясь от красочного изображения важных придворных сановников, относят это стихотворение к весне 735 г., когда Ли Бо наблюдал пышный въезд императора Сюаньцзуна в Лоян; контент-анализ, проведенный проф. Ань Ци (в седьмой строке читается намек на смену фаворитов — умершего Ли Линьфу на посту канцлера сменил Ян Гочжун), связывает стихотворение с третьим приездом поэта в Чанъань.
Существует перевод этого стихотворения на английский язык, сделанный Эзрой Паундом.
В некоторых изданиях этот текст стоит под № 16.
19
С вершины западного Лотосового пика[117]
Высоко-высоко вижу Минсин.[118]
В белых руках держит цветок лотоса,
Легким шагом ступает по Высшей Чистоте3,
Радужные одежды стянуты широким поясом,
Воспаряет в небеса,
Приглашает меня подняться на Террасу облаков,[119]
Воздеваю руки в почтительном приветствии Вэй Шуцину.[120]
Ощущаю, что лечу вместе с ними,
Запрягши [святого] Гуся, вздымаемся в пурпурный мрак.[121]
Смотрю вниз на равнину лоянской реки,[122]
Повсюду движутся войска варваров.[123]
Потоки крови залили степные травы,
Шакалы и волки все в шапках гуаньин.[124]
В некоторых изданиях этот текст стоит под № 17.
20
Как-то ездил я в один город в Ци,[125]
Поднимался на гору Хуафучжу.[126]
До чего живописна и крута эта гора,
Изумрудно-зеленая, как лотос.
В свисте холодного ветра — древний святой,
Понимаю, что это Чисун.[127]
Он предлагает мне Белого Оленя,[128]
А сам — на двух Зеленых Драконах.[129]
Тая улыбку, воспаряем так высоко, что земля кажется опрокинутой,[130]
Я счастлив следовать за ним.
Плачу, расставаясь с близким другом,
Что-то хочется высказать, но перехватывает горло.
Пусть ваша душа остается вечнозеленой сосной,
Старайтесь быть чистым, как иней и снег.
На мирском пути много трудностей и опасностей,
Время[131] сильнее юности.
Разойдемся на тысячи ли,
Уходим, уходим, когда же вернемся?
Сколько времени мы пребываем в этом мире?
Одно мгновенье — точно порыв ветерка.
Не принес мне пользы «Золотой канон»,[132]
Голова поседела, и я скорблю об этой ошибке.
Утешаю себя и вдруг начинаю смеяться,
Глубоко вздыхаю — к чему все это?
В напрасных страстях по славе да богатству
Как достичь безмятежности?
Лучше оставлю сапоги, украшенные рубинами,[133]
И уйду на восток по дороге на Пэнлай.
И тогда, если циньский император[134] призовет меня,
Он увидит лишь седой туман.
В некоторых изданиях это стихотворение разбито на несколько частей по-разному: две (10 + 20 строк) или три (10 + 8 + 12 строк, стоят под № 18–20), в каждой из этих трех частей — своя рифма. Первую часть считают незавершенной, во второй видят прощание с другом, уходящим в даосский скит, в третьей — собственные мечты Ли Бо об уходе из суетного мира.
21
22
Воды реки Цинь прощаются с горой Лун,[137]
Тяжко вздыхая и ропща.
Кони варваров привязаны к снегам севера,
Где они скачут-топочут, долго ржут.
Такие чувства задевают мое сердце,
В своем далеке лелею мысли о возвращении [в горы].
Вчера следил за полетом осеннего мотылька,[138]
Сегодня вижу рождение весеннего шелкопряда.
Нежные туты выпускают листы,
На пышных ивах завязываются почки.
Стремительно убегают прочь текучие воды,
Трепещет сердце скитальца, как флаги.[139]
Смахну слезу и возвращусь к себе,
Когда же утихнет моя печаль?
23
Осенние росы белы, как нефрит,
Слой за слоем ложатся на зелень во дворе.
Я выхожу и вдруг замечаю это,
Рано наступили холода, печально, что время спешит.
Жизнь человека — что птица, мелькнувшая мимо глаз,
Зачем же еще себя обуздывать?
Сколь глуп был Цзин-гун,
Когда на Воловьей горе лил слезы![140]
Все страдают, не ведая удовлетворения,
Поднимутся на гору Лун — и тут же начинают мечтать о Шу.[141]
Сердца людей — что волны,
А тропы жизни извилисты.
Тридцать шесть тысяч дней
Ночь за ночью надо ходить со свечой.[142]
24
Большие кареты вздымают пыль,
В полдень тьма скрывает межи между полями.
У вельмож много злата,
Возводят хоромы до облаков.
Встретишь на дороге того, кто устраивает петушиные бои:[143]
Карета и одежды пугающе нарядны,
Дыхание уносится к радужному свечению,
И все прохожие шарахаются в испуге.
В мире уже нет почтенного старца, промывавшего уши,[144]
Написано как первое впечатление от жизни столичных верхов (есть другие датировки — 742, 744 гг.).
25
Мир и Дао все больше утрачивают друг друга,[147]
Нравы дурнеют, отдаляясь от чистого истока.
Больше не рвут сочных цветов коричного древа,[148]
А напротив, селятся у гнилых корней.
Поэтому персикам и сливам[149]
Остается раскрывать цветы молча.
Взлеты и падения происходят веленьем Неба,
А все живое суетится, бьется, летит, бежит.
Последую за Гуанчэн-цзы,[150]
Уйду через Врата Неисчерпаемости.[151]
26
Лазурный лотос вырос у глухого источника,
Под утренним солнцем ярок и свеж.
А осенью цветы покроют темные воды,
Густая листва ляжет зеленой дымкой.
Если очарованье существует в пустоте отрешенности от мира,
Кто же воспримет это благоуханье?