Это, казалось, было так давно, что уже сложно было поверить, что это действительно было, а не привиделось ему в каком-то коротком обманчивом сне. Он уже не верил в это, но, не раздеваясь, падал на свою половину кровати, чтобы посмотреть на нее в ночном полумраке.
Машка – маленькая, мягкая, немного наивная, – во многом была чем-то таким, что он всегда искал. Она напоминала Артуру маму, нежность которой часто превращалась в ворчание о недоеденной каше. И в то же время она не была главной. На самом деле, Маша нуждалась в сильном плече. Это было очевидно, а он не мог стать этим плечом, по крайней мере, сейчас.
Он смотрел на нее и думал, что случилось бы, повстречайся они годом раньше? Как бы она тогда посмотрела на школьного учителя без особых перспектив, с одной лишь идеей в голове?
Хотя чем она от него отличалась? Фельдшер скорой, за копейки слушающая маты бомжей и крики пенсионеров. Она тоже ничего, кроме идеи, за плечами не имела. Только заметила бы она его, если бы не август? Заметила бы она его в обычном сером мире, где он, как ему казалось, ничего выдающегося из себя не представлял?
Представить это знакомство у него не получалось. И даже если завучу вызвали бы скорую при очередном гипертоническом кризе, если бы на этот вызов приехала Маша, а он встретил ее у школы и проводил в учительскую, они бы, скорее всего, не заговорили.
Он смотрел на кончик ее носа, крохотную точку маленькой беспомощной девочки, а сам вспоминал, как увидел ее впервые. Она тогда доказывала, что его надо срочно госпитализировать, потому что без медицинской помощи он может умереть.
Только даже Артур понимал, что она преувеличивает. Ему было плохо. Сломанная при задержании рука за три дня посинела и сильно распухла. В ней что-то дергалось от боли, на вспухшем запястье была содрана кожа. Это было невыносимо, но точно не смертельно, так же, как багровый зад и кровоподтеки на боку, оставленные берцами, но она была так упряма и так убедительна, что его позволили забрать, и в этом было что-то почти волшебное.
Он не сразу смог поверить, что правда оказался в машине скорой – не в камере, не во дворе, не в автозаке, а в машине скорой, где сильная и решительная мгновение назад Маша разрыдалась, как только машина тронулась с места.
– Эй, ну… не плачь, – это было первым, что Маша услышала от него и, конечно же, не успокоилась.
Пытаясь хоть немного ее утешить, он обнимал ее тогда в машине, буквально усадив к себе на колени. Она от этого плакала лишь сильнее, цеплялась за его окровавленную майку и просто выла в голос.
Кто кого тогда жалел и утешал, было не ясно, ведь за пару минут до этого она колола ему в бедро обезболивающее, боясь трогать багровую задницу. Только обнимать ее и утешать было не больно, то ли от укола, то ли от одной мысли, что все это уже закончилось.
Он поехал сначала в БСМП[66], потом в третью больницу, потом уже в шестую[67], где его показали кистевым хирургам, опасаясь, что руку придется спасать, но все оказалось проще: перелом вправили на месте, наложили гипс, сказали, когда прийти на контрольный рентген, а затем отдали записку от Маши с номером телефона.
«Позвони мне, расскажи, что в итоге с рукой», – писала она.
Он тогда подумал, что это нелепо, что ей таких, как он, еще полночи развозить, и вряд ли после она захочет видеть его избитую рожу. Ему почему-то казалось, что там живого места нет, что его нигде нет, но все оказывалось не так уж и плохо.
Страшнее было одному остаться дома, выйти из душа и понять, что он не знает, что делать и у кого спросить совета. У него не было мобильного, тот разбился при задержании и остался где-то в его вещах на Окрестина. На ноутбуке, как во всей стране, не было интернета, и разбираться с этим он был не в состоянии.
Его привез один из волонтеров, высадил у остановки возле дома и поехал еще за кем-то. Он, конечно, спросил, нужна ли ему помощь какая-нибудь, но Артур сказал, что справится, был уверен, что друзья помогут, рассчитывал на Наташку, хотя тогда еще называл его нормальным именем.
«Я на свободе», – хотел написать он ему, но не представлял, как, и даже радовался этому, потому что не был готов к разговорам. От одной мысли, что надо будет что-то рассказывать и отвечать на вопросы, ему становилось дурно, потому он находил записку и звонил Маше с домашнего телефона, потому что ей не надо было ничего рассказывать.
– Ну, привет, фельдшер Маша, – сказал он в трубку.
Это прозвучало очень тупо, топорно, словно он задира лет тринадцати, который решил поговорить с девочкой, но, как обычно, все испортил.
– Да-а-а, – протяжно ответила она, и тут он подумал, что она вряд ли помнит его имя.
– Это Артур, который со сломанной рукой, – сказал он без особой надежды, что это что-то прояснит. – Меня отпустили домой с гипсом и…
– Да?! – с неожиданной радостью сказала она. – Это ведь хорошо…
Она выдыхала и умолкала и становилось неясно, что надо говорить.
«Я не могу сейчас один», – думал Артур, но сказать это прямо не мог.
– Я могу тебя встретить после работы? – спрашивал он. – Я ведь даже «спасибо» тебе не сказал.
– Это я должна тебя благодарить. Без тебя я бы не справилась, да и…
Она не сказала то, что вертелось у нее на языке, а он так и не понял, что в тот момент она была готова назвать его героем, но не решилась.
– Если хочешь, приезжай, – говорила она в итоге. – Я все равно не скоро смогу спать после этой ночи.
Они были нужны друг другу в то утро, гуляли по городу, говорили на какие-то отвлеченные темы или просто молчали, а затем как-то само собой шли к нему. Она готовила завтрак на его кухне, потому что он левой рукой не справился бы, а потом засыпала у него на диване. Это придавало сил.
Совершенно незнакомые прежде, они становились ближе, только потому что про одну единственную ночь им не надо было ничего объяснять. Он был там. Она сама это видела.
Она все знала с самого начала, знала, что он безработный, избитый еще девятого августа змагар[68], который много курит и часто смотрит на людей так, будто мечтает их убить.
Она никогда не знала его другим, спокойным, порой излишне правильным идеалистом, мечтающим учить детей думать и самостоятельно анализировать прошлое. Того Артура Геннадьевича больше не существовало. Его взгляды на мир теперь казались наивным бредом, и только Маша все еще имела какой-то смысл. Она все еще знала достаточно, чтобы не задавать вопросов.
За это он обнимал ее сейчас, а она, не просыпаясь, прижималась к нему в ответ, даже носом терлась о плечо.
Артур невольно улыбался и вспомнил день, когда она встречала его в Жодино.
Он выходил после двадцати пяти суток административного ареста. Его слепило солнце, хотя это был конец сентября. Он прикрывал глаза, рукой делая подобие козырька, и видел Машу, которая бросалась ему навстречу и крепко обнимала.
– Я так за тебя боялась, – шептала она.
– Да что мне будет? – отвечал он ей так небрежно, словно все это было пустяками, хотя отчасти так оно и было.
Сидеть в Жодино в сентябре было не так уж и гадко. Все как в плохом летнем лагере. Еда едва сносная. Шконка неудобная, матрас старый, но он хотя бы был[69]. Прогулки в тесном дворике, и курить разрешают – не всегда, но часто. Культурная программа никакая. Компания при этом идеальная. Сплошь свои такие же «рецидивисты» политические: многодетные отцы, специалисты IT-сферы, переводчики, экономисты. Можно стартапы создавать. Все вокруг развлекались, как могли: лепили из хлеба все, даже шахматы, сочиняли стихи, наигрывали протестные песни пальцем прямо по столу, учили языки, например, испанский и китайский, чтобы не скучно было, а он не мог влиться в эту атмосферу. Что-то ему мешало, потому он читал все, что было под рукой[70], а потом находил в книжке Машино послание.
«Люблю. Скучаю. Жду», – она написала эти слова черной гелевой ручкой в конце главы. Надпись не нашли, когда проверяли передачку[71]. Печатные буквы сливались с общим текстом и только по смыслу сразу бросались в глаза, а он понимал, что есть только один человек, способный написать это, только один человек, способный собрать передачку для него – Маша.
Эти три слова внутри книги заменили ему письма. Маша их писала, но он не получил ни одного и даже не расстроился всерьез. Одного «жду» было достаточно, чтобы снова тянуться к ней и крепко обнимать.
Глава 13
Суббота. 07:30
Несмотря на выходной, Маша поставила будильник на раннее утро. Она хотела приготовить еду, найти что-то особое и отправиться на субботний женский марш. На них она ходила не часто: боялась пойти одна, а компания обычно не находилась.
Потому она ходила на марши по воскресеньям, всякий раз, когда у нее не выпадала смена. Компания на воскресенье находилась всегда, да и в колонну она вливалась, когда та была уже сформирована, а выходила, пока разгон не начинался. Это были требования Артура.
– Им нет никакого дела, женщина ты или мужчина, – говорил он строго, отправляя ее на марш.
Он часто пугал ее историями о пытках, побоях и невыносимых условиях для задержанных, опуская при этом простую правду о том, что парней брали чаще и били чаще, чем девушек. Он не один раз напоминал ей про август и не раз говорил, что все снова может обернуться чем-то подобным. Вспоминал про желтые метки, которыми тогда помечали тех, кого считали координаторами.
Маша знала, что такая метка погубила Витю. Артура от той же участи спас ОМОН. Они так его брали и били при задержании, что сами разбили его телефон. Тот лежал в кармане и, когда его достали, смысла спрашивать пароли не было, но сам Артур знал, что сотрудникам не понравился бы его телеграм. Он прямо говорил об этом всякий раз, когда заставлял Машу и Кирилла найти себе примитивные кнопочные телефоны.