– А малая где?
Под малой он подразумевал Мошку. Она жила с Пылесосом в одном доме, и потому он всегда подвозил ее на точку сбора с тех пор, как ходил с ними вместе на марши. Иногда Сергей даже думал, что у этих двоих какие-то отношения, а потом, присматриваясь, понимал, что вроде нет, но, пожимая плечами, не пытался вникать в это дело всерьез. Запрещать любовь внутри своего «партизанского отряда» он не собирался, а значит, кто с кем мутит – не его дело.
– Мошка за кофе пошла. Увидела тебя и тоже захотела, – ответил Пылесос, доставая сигареты.
– В этом вся малая, – ответил Сергей и усмехнулся, продолжая наблюдать.
Людей становилось больше. Не было колонны, не было флагов, но что-то незримое объединяло людей, как будто никто не выходит из дома в воскресенье, если не собирается пойти на марш. С этой мыслью Серега понимал, что их все еще много, а значит, у них есть шансы победить.
«И мы это сделаем», – подумал Сергей и с наслаждением сделал глоток кофе, пытаясь представить, как именно он будет жить после победы.
– Молодые люди, пройдемте с нами, – неожиданно сказал им голос со стороны, и расслабленный Сергей обернулся на звук, даже не осознавая услышанного. Он привык, что задержания начинаются, когда протест становится очевиднее, когда есть подобие колонны и мелькают первые флаги, а не так, пока они просто стоят в стороне у магазина.
Он повернулся и увидел типа в балаклаве, в черной форме с нашивками ОМОНа.
– Вы это мне? – спросил Серега, мгновенно все понимая, видя, что враг не один, просто стараясь выиграть пару мгновений, чтобы начать действовать.
Отвечать ему не стали.
– Нехрен с ними церемониться, – сказал кто-то в гражданке, кепке и черной маске.
Это была как команда «фас», после которой Серегу схватили за руки чуть выше локтя и мгновенно заломили их назад, заставляя выронить стаканчик.
«Блять», – подумал Серега, но запретил себе напрягаться. В этом уже не было смысла. Волновал его теперь только телефон, в котором все еще стоял телеграм с аккаунтом Цезаря.
Обычно он удалял его, прежде чем слиться с колонной, как только все ребята были в сборе, и шел, делая вид, что никакого телеграма у него отродясь не было, но теперь телефон лежал в кармане, а между тайнами района и властями было всего два пароля, которые хранились в голове у Сереги.
«Надеюсь, хоть кто-нибудь догадается, куда мы делись», – подумал Сергей, понимая, что забрали и Пылесоса, а значит, ребята не сразу поймут, что их обоих пора исключать из чатов.
Он не знал, что Мошка все видела, но стояла на месте с глупым теплым стаканчиком кофе и не мигая беспомощно смотрела на то, как ее товарищей уводит ОМОН. Только когда парней запихнули в бус, она встрепенулась, достала телефон и написала Рыбе:
«Цезаря и Пылесоса взяли. Что мне делать?»
Она не догадывалась, что Рыба может и сам не знать, что делать, если возьмут самого Цезаря.
Воскресенье, 11:40
– Серегу взяли, что мне делать? – спросил Кирилл у Артура, когда тот ответил на телефонный звонок.
Кирилл никогда не занимался поисками задержанных. Не пытался понять, что делать. Когда взяли Артура в сентябре, было очевидно, в каком он РУВД. Когда задерживали не в воскресенье, то везли по району задержания, и вопрос тогда был не в том, что будет дальше, а лишь в одном: уломают ли они сотрудников РУВД передать Артуру какие-то вещи или нет, потому что впереди – Окрестина, суд и сутки. Когда задержали Ивана, его жена написала, что его забрали по УК, и в дело включался адвокат. Когда же задерживали кого-то на марше, Серега кому-то что-то писал, а потом как-то выяснял в какое РУВД ехать и даже где забрать пакет с вещами.
Был ли у Сергея свой экстренный контакт? Был ли такой у Пылесоса? Есть ли у них дома собранный пакет с вещами на случай задержания? Есть ли кто-то, кто может попасть в их квартиру? Как их вообще теперь искать? Всего этого Кирилл не знал, потому говорил об этом прямо.
– Я, правда, не знаю, что мне сейчас делать.
– Успокойся, – строго сказал ему Артур. – Часов до шести никакой информации не будет, так что просто соберись и… помой посуду. Это самое важное.
– Помыть посуду? – не понял Кирилл.
– Пятна от салата, если сразу не оттереть, потом фиг отмоются. Так что давай, прямо сейчас этим займись, а потом садись работать дальше.
– Бля… салат, – простонал Кирилл, внезапно осознав, что первым делом надо вычистить все чаты, в которых был Серега. – Спасибо, я забыл про него совсем. Извини, что дергаю.
– Ничего, – ответил Артур и отключил телефон, возвращаясь к столу уже без лишних эмоций и тревог.
Он понимал, что самое разумное, что он может сделать, – это уехать из страны, скорее всего, в одиночку, а потом уже позвать Машу к себе. Главное, чтобы на него не было заведенного уголовного дела.
Потому что тогда все сразу станет намного сложнее.
Не понимать, зачем он нужен лукашистской хунте, было трудно. Это не позволяло анализировать ситуацию.
Может, все дело в том, что он не платил за прекрасное пребывание на сутках ни в августе, ни в сентябре. Он вообще делал все, чтобы не платить государству.
Может, дело в неоплаченных счетах за квартиру[80], а может, всему виной его административки. Возможно, его просто хотят увидеть в СК, чтобы выполнить план по запугиванию задержанных в августе.
При таком раскладе это бы значило, что ничего они не знают, ничего у них на него нет, и если придут сюда с обыском, то ничего, собственно, и не найдут!
Но что, если им что-либо известно? Если его кто-то сдал? Если он сам где-то пропалился, когда работал почти в бессознанке? Забыл включить ВПН[81] или ляпнул что-то не то?
Он так устал, что не мог уверенно сказать, что ничего подобного не было. И это было действительно плохо. Еще и задержание Сереги не успокаивало.
– Серега, – задумчиво прошептал Артур и посмотрел на часы.
По всему выходило, что Серегу взяли до начала марша. Почему?
Или начали брать всех подряд задолго до, или за ним следили, а если следили, могут начать задавать вопросы, а если начнут их задавать, то…
– Бля, – простонал Артур и еще раз подумал, что ему надо валить, потому что он или в ловушке, или параноик, а второе не менее опасно для дела, чем первое.
Сложив все документы в рюкзак, он заглянул в свой шкаф, закинул рубашку, брюки, галстук – вдруг пригодятся для поиска новой работы, – пару маек, джинсы, кроссовки, в которых приехал, и книгу Достоевского. Она попалась ему под руку, лежала как-то не так, и в голове мелькнула какая-то мысль, которую Артур даже не распознал, а просто забрал книгу, чтобы та была, и не важно, что она едва ли ему понадобится.
Чтобы хоть немного перевоплотиться, он побрился, зачесал назад растрепанные отросшие волосы, так что это стало походить на приличную прическу.
Куртку, в которой приехал, он оставил в коридоре, вместо нее надел пальто и наспех завязал синий шарф, словно собирался взять не рюкзак, а свой кожаный портфель. Он даже покосился на него, подумав, что тот хороший и наверняка ему пригодился бы, но почему-то брать что-то кроме рюкзака он не хотел.
Все его вещи должны были вместиться в сумку и рюкзак, и никак иначе. Откуда такая мысль, похожая на кусок какой-то инструкции, он не знал, но собирался ей следовать.
«Интересно, а квартиру они себе присвоят?» – спросил себя Артур и обернулся, думая о родителях, которые оставили ее ему.
Артур был у них поздним единственным ребенком, долгожданным и любимым. Его отец был военным, ушедшим на пенсию еще до рождения сына. Для боевого офицера, слишком хорошо все понимавшего, это был единственный выход. Благо, он мог уйти по выслуге лет и никогда больше не вспоминать ни службу, ни Афганистан.
От него часто веяло разочарованием, и он только рукой махал, когда речь заходила о его работе в охране. Вся его военная служба уместилась в эту квартиру на исторической родине. Больше он и не желал.
К семье же он относился совсем иначе. Та была для него высшей ценностью, и это никто не мог оспорить.
Он любил Артура и никогда не был к нему строг, хотя многие считали его очень суровым человеком. Он не рассказывал о своем боевом опыте, но много говорил о своем отце, передавая сыну тайны партизан, выживавших на землях оккупированной Беларуси.
Молчаливый и замкнутый, он всегда вкладывал в Артура какие-то особые благородные ценности, потому Артур и не мог вырасти кем-то другим, не мог иначе реагировать на несправедливость.
Артуру было семнадцать, когда в десятом[82] году развернулись массовые протесты, и он, первокурсник истфака БГУ,[83] рвался на площадь, но отец впервые ему что-то запретил.
– Ты никуда не пойдешь, – строго сказал он. – Тебе еще нет восемнадцати, ты не голосовал и не имеешь еще права на подобные решения.
– Но ты голосовал, – начал было Артур, но отец не дал ему договорить.
– Я и пойду, а твое время еще не настало, – сказал он так, как будто знал, чем все это обернется.
После той зимы его стало подводить сердце, а через два года после очередного инфаркта его не стало. Мать по нему тосковала, прожила без него три тоскливых года и умерла во сне с его фотографией в руках.
Тихая учительница математики, общительная, вежливая и заботливая. Она всегда считала Артура их маленьким чудом. Она гордилась им, хотя школьный учитель – не профессия для мужчины, как обычно говорили.
У нее было свое мнение на этот счет, как и у отца. Артуру они позволяли самому решать, кем быть и как жить, просто уважали его выбор, знакомили с умными людьми, давали книги и пример.
«И что бы они теперь сказали, глядя на меня?» – думал Артур, смотря на запертую дверь гостиной в противоположном конце коридора.