Все это значило, что он должен собраться и продумать, что и как говорить. И кому звонить, если Кирилл, скорее всего, задержан вместе с Артуром, а если не задержан, то телефон при обыске у него отобрали.
Только ничего толкового в голову Сереге не лезло, а за стеной внезапно начали орать, обещая кого-то сгноить за решеткой за то, что родину любить не умеют, что дедов не уважают, ходят как фашисты, а главное – страну разваливают, и за это их убить мало.
Сергей слушал эти крики. Он улавливал ответные слезные всхлипывания – видимо орали на какую-то женщину – и старательно игнорировал попытки присматривающего за ним типа завести разговор.
Сергей вдруг понял, что прямо сейчас он – партизан на допросе, и никаких полумер здесь быть не может, а значит, ничего он им не скажет ни за «пряник» в виде свободы, ни под пытками, чего бы ему это ни стоило. Иначе они действительно позорят своих предков – партизан.
Глава 32
Воскресенье. 20:30
Под РУВД Ленинского района города Минска трудно стоять большой компанией. Перед входом были только узкий участок тротуарной плитки и небольшая стоянка, при этом волонтеры предупреждали, что стоять под РУВД шумной толпой небезопасно, потому люди распределялись по округе, оставляя свои контакты волонтерам.
Говноед и Мошка тусовались на заправке прямо напротив РУВД, готовые, если надо, в любой момент подойти, хотя смысла в этом не было.
«Возвращайтесь домой», – советовала им Баба-Яга, но Говноед не мог уйти, не дождавшись хоть каких-то новостей про Пылесоса. Он считал своим долгом точно знать, поехал тот на Окрестина по административке или в СИЗО по УК. От этого зависело, что делать дальше, потому что именно Говноед был доверенным лицом Олега. У него были ключи от съемной квартиры Олега. Он знал, что надо спрятать, а что уничтожить при необходимости. Он же знал, где лежат вещи, которые надо передать на Окрестина в случае задержания.
К ноябрю уже никто не испытывал иллюзий и готовился к собственному задержанию заранее, на всякий случай, так сказать. Главное было – не попасть под арест вместе со своим доверенным лицом. Говноед как раз мог бы оказаться третьим задержанным, если бы не застрял на пару минут на парковке.
Парней уже увели, когда он появился, осталась только Мошка, рыдающая над бумажным стаканчиком от кофе, лежащем на тротуаре. Ее пришлось успокаивать, но, перестав плакать, она по-настоящему не успокоилась. Не в силах стоять на месте, она ходила кругами вокруг Говноеда, теребила шарф и все время говорила о Цезаре.
– Он был с телефоном. Он же обычно на связи до последнего. Ты понимаешь? Я даже боюсь представить, что у него там. Он же часто снимает наши акции, а потом сливает все это по каналам, – причитала она едва слышно.
Говноед понимал ее, хмурился и молчал. Он смотрел на здание РУВД, стоявшее через дорогу и пил кофе, пытаясь сохранять спокойствие.
– Они его не отпустят, – наконец, сказала Мошка то, о чем думала, и едва не заплакала.
– Они, скорее всего, их обоих не отпустят, – ответил Говноед, а потом одернул Мошку, видя, что к ним приближается человек с собакой – большим белым лабрадором.
– Привет, ребят, – сказал он, и только тогда Говноед его узнал.
Это был Руслан – один из тех, кого Сергей с самого начала привел с собой, говоря, что это его банда. Только к концу сентября этот самый Руслан тихо слился. Сначала он не находил времени на акции и появлялся только в воскресенье, а потом перестал выходить и на воскресные марши.
Говорили, что всему виной его девушка, которая постоянно плакала и говорила, что ничего не будет. Потому видеть здесь Руслана, еще и с собакой того самого Ивана, что сидит сейчас в СИЗО, было особенно странно.
– Привет, – ответил Говноед и пожал Руслану руку, оценивающе осматривая его с ног до головы, словно что-то для себя решая.
– Что-нибудь слышно про парней? Про обоих, – сразу пояснил он, давая понять, что знаком и с Олегом.
– Ничего, – признался Говноед. – Они даже списков не дают и на любую фамилию говорят, что таких нет.
– А какие шансы?
– Сам как думаешь? – вместо ответа спросил Говноед и раздраженно посмотрел на Руслана.
Тот взгляд принял и ничего не сказал, ощущая себя виноватым.
Пес сел рядом и тут же лег, печально уложив голову на передние лапы. Он без хозяина мог только тосковать, и это было видно. Точно так же, как тосковал Руслан по борьбе, которую считал уже бесполезной.
– Мы проиграли, – признал он еще в сентябре, потому и поддался на уговоры бросить все и просто жить дальше – как-нибудь, пока они сами живы, целы и свободны, если жизнь в Беларуси вообще может быть свободной.
Воскресенье. 20:49
Первым в кабинет вернулся тот самый спокойный тип, который начинал допрашивать Сергея. Он сел на прежнее место и обменялся с товарищем короткими взглядами, от которых Сергею стало смешно: слишком уж явно они выясняли, повелся он или нет.
Особенно нелепо это было оттого, что пепельница все еще стояла на столе, а сигарета, которую он не принял, тоже была там, как и пачка, оставленная так небрежно, словно давно была брошена кем-то из работников.
– Плохи твои дела, парень, – сказал в итоге пришедший и положил на стол распечатку. – Знаешь этого человека? – спросил он, показывая страницу с данными Пылесоса и с его фотографией – без бороды, куда моложе, но определенно именно его.
– Не уверен, – нерешительно ответил Сергей, не очень понимая, причем тут Пылесос, если они взяли Китайца.
– А вот он говорит, что знает тебя, и уже дает показания, – сообщил сотрудник, откуда-то выудил чистый лист и ручку и положил их на стол. – Пиши!
– Что писать? – спросил Сергей, косясь на лист.
– Явку с повинной пиши. Это единственное, что тебе поможет, – сказал мужчина, пододвигая к Сереге лист.
– Шутите? – спросил тот, нервно улыбаясь.
Он не хотел верить, что Олег мог что-то сказать против него. Он не верил, что Олег мог выдать какие-то тайны, и в то же время внутри что-то сжималось от мысли, что у этих людей настолько развязаны руки, что они могли вырвать из Олега ответы силой, вопрос только – с чего они взяли, что они вместе, ведь это не было очевидно.
– Я не знаю этого парня, – сказал Сергей, стараясь быть уверенным, а главное – делая вид, что он даже не пытается провести параллель между молодым человеком на фото и нынешним Пылесосом.
– Да? А у нас другие сведения, и я боюсь, что ты не понимаешь, с кем связался.
– И с кем же? – спросил Сергей, нервно хохотнув, забыв при этом, что он обещал себе ни слова им не сказать.
Мужчина многозначительно вздохнул, задумался на миг, а затем достал свой телефон.
– Он был судим в десятом году за протесты, – говорил он, что-то выискивая в телефоне. – И ты вряд ли можешь представить, что он там творил. Вот смотри, это было при нем, когда мы его тогда задержали.
Он показал Сергею фото, где на асфальте лежала бита, лом, множество ножей, какие-то мелкие пакетики с чем-то белым.
«Типа наркотики?» – подумал Сергей, глядя на фотографию. Она казалась ему постановочной, словно эти все вещи собрали в одном месте только ради этого кадра.
– Все эти протесты – дело рук таких как он, – говорил сотрудник, затем снова искал какую-то фотку, теперь уже с бутылками.
– Это зажигательные смеси, которые он готовил тогда, – пояснял сотрудник, и у Сереги на миг внутри все сжималось, потому что он еще помнил августовскую баррикаду на Риге и знал, что коктейли Молотова там были, видел, как эти бутылки летели на асфальт перед ОМОНом, но не был уверен, что это делал Пылесос, но тот был тогда где-то рядом. Тот мог, но осуждать подобное у Сереги не получалось.
«Если бы я в этом что-то понимал, поступал бы в августе так же», – признался себе Серега, внимательно глядя на мента.
– У него жена была, ребенок маленький, а он ОМОН бить ходил тогда в десятом году. Что в голове должно быть у человека? Явно не мысли о будущем, – продолжал сотрудник, снова листая что-то в телефоне, а затем показывал Сереге свастику, вытатуированную непонятно на каком участке тела, еще и не ясно у кого. – Раньше у него на плече была, – пояснял сотрудник, – теперь уже сверху набил всякого разного, чтобы не выдавать себя сразу, чтобы таким, как ты, в доверие втираться.
Сергей молчал. Он знал, что у Пылесоса обе руки с набитыми татуировками. Знал, что рисунок татуировок с плеч переходит на спину, но не изучал их, даже не всматривался, чтобы теперь точно сказать, могла ли там быть когда-то эта нелепая свастика.
– Теперь-то ты понимаешь? – спрашивал у Сергея мужчина, а тот только хмурился и дергал головой.
– Что я должен понять? – спрашивал он.
Все эти вкрадчивые пояснения путали Серегу еще больше.
– Он один из координаторов протеста, – сообщил мужчина так, словно утомлен от необходимости озвучивать прописные истины.
А у Сергея брови ползли вверх от удивления. Как и почему координатором стал Пылесос, он понять не мог.
«За прошлые заслуги? – предполагал он мысленно, зацепившись мысленно за судимость, о которой ему рассказали. – Или есть что-то, о чем я не знаю?»
На районе Пылесос был исполнителем, Сергей это точно знал, как организатор дворовой активности. Только простаком никогда его не считал. Пылесос четко выполнял поставленные задачи, часто добровольцем шел на самые рискованные операции. Он предложил ломать замки и первым их ломал, но не придумывал сами акции, не координировал их, и если вмешивался, то только в технические моменты, особенно если дело касалось грубой силы. В то же время Сергей помнил, что Пылесос был активен не только на районе. У него была еще и байкерская тусовка, и чем он занимался там, Сергей не знал и даже предположить не пытался.
«Вряд ли байкеры в августе цветочки в щиты силовикам совали, – размышлял Сергей, – но я-то здесь причем?»
– Его главная цель – дестабилизация общественного порядка, – продолжал сотрудник, внимательно глядя на Серегу. – Ты ведь понимаешь, что это значит, правда?