Она смотрела ему в глаза и уже не могла сдержать слез. Те текли по ее лицу. Плечи женщины вздрагивали от сдержанных рыданий, но Артур, видя все это, почему-то не чувствовал ни жалости, ни страха.
«Меня этот режим лишил работы. Меня этот режим избил и только по счастью не покалечил. У меня с ним личные счеты, но воевать надо с холодной головой, иначе не победить», – думал он спокойно и немного отрешенно.
– Мы отсюда выберемся, но так, чтобы у нас были шансы, максимально возможные шансы. У вас их и так больше, чем у любого мужчины в этом помещении, а значит, если вы сейчас подождете, можно будет уйти совсем без рисков. По крайней мере, без рисков для вас.
– Но я должна успеть на работу, – простонала женщина, все еще глядя на него испуганно, как будто он был страшнее ОМОНа снаружи.
– Ну а с этим уж как повезет, – сказал Артур и поднялся.
Во-первых, он понял, что, кажется, перегнул палку, потому хотел попросить другую активистку, ту рыжую девушку, подойти и переговорить с женщиной, а во-вторых, очень хотел сходить к ребятам, сидевшим у двери, чтобы еще раз обсудить возможность выхода по одному.
Сама мысль была неплоха. Один человек мог вырваться, мог даже отвлечь всех, но риски превышали шансы на успех. Просто Артуру привычней было проговаривать такие мысли, обсуждать, узнавать, что об этом думают другие и, возможно, самому оценивать их иначе, но итог подобного обсуждения был неутешительный.
– Надо однозначно всем вместе. Вопрос лишь когда, – подвел итог один из активистов.
Артур неуверенно, но согласно кивнул.
– Вопрос «когда» явно придется решать не нам, а тем, кто будет снаружи: им виднее и у них есть шансы все подготовить.
– Все подготовить? – удивилась рыжая девушка.
Артур только кивнул и просто вернулся к Маше, но не стал опускаться рядом с ней на пол. Она успела задремать, потому он поправил воротник ее куртки, коротко провел рукой по ее плечам, заменяя этим движением крепкие объятья и стал у стены.
Он понимал, что связь в четыре, скорее всего, станет последней, особенно если он переговорит и с Наташкой, и с Кириллом, но выходить в четыре будет слишком рано. Улицы будут еще пусты. Темно будет как ночью.
Прекрасный момент для атаки – для силового прорыва, а не для побега. В такое раннее утро можно было бы устроить бойню, но будет как в августе: вооруженный бронированный ОМОН «пострадает от вероломного нападения» [107] безоружных ребят. ОМОНу – премию, ребятам – срок.
Артур это хорошо понимал, но мысль в голове все равно мелькала, по-своему сладкая мысль о настоящем сопротивлении.
В августе он не был готов к подобному. Он вообще никогда не думал, что ощутит это желание сражаться. Оно впервые пришло к нему в сентябре, после третьего задержания.
– Да вас всех урыть мало! – орал тогда на задержанных мусор.
Назвать его милиционером или сотрудником внутренних дел Артур бы не смог. Мразь она и в форме мразь. Наверно, эта мысль отразилась у него на лице, потому что этот самый мусор тут же дернулся к нему.
– Что смотришь?
– Наслаждаюсь тем, как вы работаете по закону, – ответил Артур, глядя мусору в глаза.
Медицинская маска прятала его ядовитую улыбку, но сарказм в голосе читался, и сотрудника РУВД совсем не впечатлял. Он оскалился и ударил Артура кулаком под дых, вбивая позвоночник в стену коридора.
Согнувшись от удара пополам, Артур глухо засмеялся. Давясь при этом очередным приступом паники.
Взяв под контроль дыхание, он подумал, что если сможет сказать еще пару гадостей, то ему прилетит еще раз и, если повезет, придется вызывать скорую, а там, если повезет, на отсроченном суде – штраф, и он не окажется снова на проклятом Окрестина, не придется вспоминать крики, побои, стяжки на руках. Все это он и так не мог забыть, но от одной мысли про Окрестина становилось дурно.
Он помнил еще адскую боль в руке и не мог сжать правый кулак. Всего три дня проходил без гипса, как снова был в руках у мусоров, уже третий раз.
«Я просто самый везучий человек на свете!» – думал он в РУВД и смеялся, медленно садясь на пол.
– Встать! – рявкнула на него эта мразь.
Мент нависал над ним, и это была угроза, но в голове Артура мелькали аналогичные команды, чужие крики и сквозь собственный смех хотелось послать всех к чертовой матери, только бы доказать самому себе, что ему не страшно.
– Встал, собака! – рявкнул мусор и пнул его ногой в бедро, не ударил, а прикоснулся с брезгливым угрожающим пренебрежением, и в тот же миг что-то внутри Артура словно лопнуло.
Дыхание изменилось само, напряжение стало другим. Смех исчез, и он поднял глаза на мента с внезапным осознанием, что он готов с ним драться, готов ударить его в РУВД, несмотря на табельное оружие, камеры и последующую уголовную статью. Он понял, что не может больше все это терпеть, потому что это правильно, благородно или что там еще говорят сторонники мирного протеста.
Он не просто хотел, чтобы эту мразь отпинали. Это было не безликое желание отомстить теням с Окрестина. Это было желание убить реального человека, который стоял перед ним, и, как ему казалось, он был способен это сделать.
– Оставь его, – вмешался неожиданно еще один сотрудник.
Мусор отступал, а Артур поднимался на ноги, но после этого не говорил уже ни слова. Молча подписывал оба протокола. За массовые мероприятия и невыполнение требований милиции и уезжал в автозаке на Окрестина, чувствуя, что он действительно готов убивать.
Он ощущал это и теперь не как абстрактное чувство, а как готовность превратить в оружие что-то максимально для этого подходящее. Он даже осматривался, пытаясь понять, что в этом подвале может стать оружием. Смотрел на людей, оценивая каждого на подобную готовность.
Он почти начинал планировать силовой прорыв, потому что их больше, потому что атаки от них не ждут, но потом вспоминал, что большинство белорусов к такому не готово, а враг готов давно. Тогда они проиграют, кого-нибудь наверняка убьют, а из силовиков всерьез никто не пострадает. Но он не мог запретить себе фантазировать на подобную тему.
Он отчетливо представлял в своих руках кусок арматуры, которым можно было бы разбить щиток шлема. Тот не рассыпался бы, но, покрывшись трещинами, мешал бы врагу видеть и тогда можно было бы его убивать.
Он был готов вообразить и само убийство, был готов назвать это планом, но слышал сдержанные всхлипывания и напоминал себе, что люди к подобному не готовы.
Отрицательно качая головой, он закрывал глаза, представляя, как развивались бы события, если бы он сидел не здесь, а дома перед ноутбуком, со всеми своими аккаунтами и чатами. Там он бы точно не думал про арматуру и убийства.
Лилипут заранее объявила бы время созвона, так, чтобы у них была возможность все обдумать и прийти на созвон с какими-то мыслями, которые нужно будет обсудить, и принять общее решение.
Артур никогда не приходил с пустыми мозгами на созвоны. У него всегда были какие-то идеи. Он всегда пытался посмотреть на проблему как на задачу и найти ответ. Не всегда это получалось, а последнее время он и вовсе едва ли мог сосредоточиться на делах, не возвращаясь мыслями в август, но если бы он был сейчас дома, то искал бы ответ.
Он ходил бы вдоль окна на кухне и курил, открыв форточку. Места бы хватало на два полушага – очень коротких, но очень ему нужных.
Заставляя себя думать в правильном русле, Артур достал сигарету и поднес ее к губам. Курить в замкнутом пространстве он не собирался, но она была ему нужна, потому, не прикуривая, он словно бы затянулся, отчетливо представляя себя на кухне.
«Если бы я не был здесь, что бы я считал верным?» – спрашивал он себя и искал идеальное время прорыва, потому что любой отвлекающий маневр может кончиться плохо – для всех и уж тем более для того, кто решил отвлекать.
«Этот вариант даже рассматривать нет смысла», – подумал Артур, хотя не сомневался: на созвоне подобные идеи тоже будут обсуждаться во всех возможных вариациях.
Сам же он их отметал. Считая обсуждение с активистами аналогом созвона. Он закрывал глаза и забывал где он, забывал, что ему самому угрожает опасность.
Он не мог сделать даже один полушаг, чтобы проще было думать. Ему не хватало пространства, но он все равно поднимал правую ногу, сгибал ее в колене и упирался стопой в стену за спиной, чтобы оттолкнуться и поставить ногу на пол, и так по кругу вместо шага, не открывая глаз и не выпуская сигарету.
Он должен был понять, какое время лучшее, чтобы сказать об этом Наташке, чтобы тот мог донести его мысли, чтобы он сам не был беспомощной тенью в подвале.
В момент побега на улице должно быть светло, но когда начинает светать – Артур сказать не мог. Где-то после восьми утра, а быть может до восьми, но в девять было уже светло. По крайней мере, так ему казалось.
Его нога замирала, уперевшись в стену. Он опускал руку с сигаретой и открывал глаза.
«Девять утра! – вспыхивала мысль в его голове. – Будет светло, в меру людно, не очень тихо. Откроется магазин через дорогу, ну или по крайней мере должен открыться…»
Он не знал, как работает магазин, понятия не имел, когда он открывается, но восемь-девять утра – это стандартное время для начала работы, для начала работы всего вокруг, и в девять утра на улице будут люди!
«А эти твари будут уставшими», – рассуждал Артур. Он не верил, что их оставят на дежурство меньше чем на восемь часов – стандартный рабочий день как-никак, а у нас все по стандарту – и если они приехали чуть после двух часов ночи, то наверно их сменят не раньше десяти, а это значит, к девяти, по мнению Артура, им надоест проверять документы, они начнут кучковаться у подъездов, а у людей здесь появится шанс сбежать.
«Девять утра», – повторил он мысленно и сел на пол, чтобы вернуть сигарету в мятую пачку. Когда он ее измял, было не ясно, видимо ничем другим не мог занять руки, пока сидел здесь.