– За эту неделю я провела больше времени на улице, чем за последний год.
– Тяжело?
Я сглатываю, прежде чем ответить. В этом нелегко признаваться, особенно ему, но община загоняла меня до смерти. В Гарварде, где я была вынуждена вечерами сидеть за книгами, а иногда совсем не спать, я не ощущала себя такой разбитой, такой бессильной, такой… слабой. Каждая мышца в теле ноет и болит. Я не могу ни встать, ни сесть, не испытав при этом боли. Я испытываю ее даже во время мытья. Привычно бледная кожа потемнела, кожа предплечий вовсе сгорела на солнце. Я сгораю. Он поджаривает меня на вертеле – с охотой и мастерством – он сожжет меня живьем, если я не возьму себя в руки, если не найду способ противостоять ему.
– Да.
– Хочешь остановиться?
– Нет.
Йенс кивает и устремляет взгляд на распятие.
– И, неся крест Свой, Он вышел на место, называемое Лобное, по-еврейски Голгофа; там распяли Его и с Ним двух других, по ту и по другую сторону, а посреди Иисуса[22], – цитирует он бесстрастным голосом. – Что ты чувствуешь, глядя на него, Флоренс?
– Боль.
– А еще?
– Унижение.
– И?
Он обращает на меня темные глаза, и по спине пробегает холодок. Несмотря на то, сколько убийц и воров я встречала за последние годы, никогда прежде я не видела такого острого человека. Все в нем будто сделано из стекла: острый нос, острые скулы, даже острые губы. Коснись – и потечет кровь.
– Жертвенность.
– И смирение. Четыре составляющие, которые сопровождают истинное освобождение. Он знал, что так будет и что это неизбежно. При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его. Собралась целая толпа, чтобы посмотреть, как его будут раздирать на части. В то время знали толк в унижениях. И будь уверена, он был унижен. Ему было больно. Но он принес эту жертву и был вознагражден. Он отдал меньшее ради большего – свою жизнь за грехи бренного мира. Так поступаем и мы.
– Усмиряете друг друга в боли?
– Проходим болезненные этапы и получаем награду. Если ты захочешь жить, как мы, тебе тоже придется их пройти.
Он ненадолго замолкает.
– Просто не будет, Флоренс. Работа под палящим солнцем, боль в мышцах и усталость лишь верхушка айсберга. Мы распнем тебя, как Христа, чтобы увидеть твое воскресение. Будет больно. Смертельно больно. Все, что ты знала о том мире, исчезнет. Подобно обезумевшей толпе, мы стянем с тебя старую одежду и предрассудки, пронзим копьем прошлое и вырвем из груди. Ты готова к этому?
Я стискиваю зубы. Если бы только он мог вытравить из меня воспоминания и ту боль, которые рвут меня в клочья после смерти Сида. Если бы он смог наполнить меня тем, что я бесследно потеряла в тот день, когда молила вернуть его… Если бы он только мог, я стала бы его вернейшей слугой.
– Да, – шепчу я.
– Флоренс?
– Да, – уже увереннее повторяю я.
– Что ж, в таком случае продолжай работать на благо общины. И приходи ко мне каждое воскресенье. Мы начнем.
– Начнем?
– Твой путь к распятию.
4
В Корке существуют два варианта спасения от изнуряющей жары: прятаться от нее или принять. В Нью-Йорке я выбирала первый, а моими спутниками становились кондиционер, алкоголь, музыка и шум – не важно какой, главное, чтобы не позволял думать. Однако по воскресеньям, если не выпала честь дежурного, заняться нечем, разве что типично женскими делами: шитьем, вязанием, готовкой и пением.
Воскресенье – единственный день в общине, который я не только ненавижу, но и люблю – после службы наступают те редкие часы, когда можно вспомнить, кто ты есть, и выпрыгнуть из постоянно крутящегося колеса.
Свободный день мы с Молли решаем провести на озере. Она приглашает меня. Хочет быть рядом? По своей воле? От этого даже жара менее невыносима. Мы плывем – иначе не сказать – через деревья и кусты в глубь леса, забывая о духоте и липкости вспотевшего тела.
Озеро прячется в скалистом ущелье. Когда мы приближаемся к нему, дышать становится легче. Сверкающая водная гладь ослепляет, но дарит то, чего я давно не ощущала, – покой и приятный трепет. Я окунаю ноги в воду, такая прохладная – тело слишком разгорячено. Наблюдаю, как по-хозяйски Молли раскладывает плед, заботливо достает из корзинки еду. Совсем взрослая. Моя маленькая девочка стала взрослой. Почувствовав мой взгляд, она принимается все поправлять, словно я могу отругать ее. Я смущаю ее? Она боится меня? Это больно.
– Тут красиво, – говорю я, кивая в сторону озера, которое окружает ущелье, будто руки матери, жаждущие оградить ребенка от опасностей внешнего мира.
– Мне тоже нравится.
– Ты хорошая хозяйка, в отличие от меня.
– Это же не наука какая-то.
– Кто-нибудь знает об этом месте?
– Наверное. Но я тут никого не встречала.
– Ты не про это озеро рассказывала?
– Нет. Все выбирают то, что ближе.
Она садится, обхватив колени руками. Я присаживаюсь рядом.
– Часто тут бываешь?
Она съеживается и опускает взгляд.
– Когда хочется… побыть одной.
Я провожу языком по пересохшим губам, во рту горчит. Хочу придвинуться ближе, но не смею.
– Этого не нужно стыдиться.
– Я не стыжусь! – выпаливает она и уже тише добавляет: – Ну, может, немного.
– Почему?
– Община – моя семья. Хотеть быть вдали от семьи плохо.
Я сглатываю, чтобы прогнать ком, появившийся в горле.
– Это неправда. Каждый человек, не важно, где он живет и с кем, имеет право побыть один, и это не делает его плохим. И тебя не делает плохой.
Она задумывается, уставившись на коленки. Брови сходятся к переносице.
– Когда я одна, ко мне приходят мысли, которые мне не нравятся.
– Например?
Она поднимает голову – глаза вспыхивают.
– После похода на озеро мне снится один и тот же сон. Я вижу себя у воды. Она волнами бьется о берег. Это не море – океан. И мне хочется оказаться там. Хотя бы раз… Я когда-нибудь была на берегу океана?
– Да, совсем маленькой.
Это заставляет уголки ее рта приподняться, но она тут же подавляет улыбку.
– Я не должна говорить этого. Так глупо…
– Вовсе нет.
– Я люблю Корк, и он любит меня. Он дал мне все, и я должна отвечать тем же. Я не имею права просить о большем.
– Любить кого-то не значит жертвовать мечтами.
Ее голубые глаза теряют цвет. Она изучает меня, долгим пытливым взглядом блуждая по лицу, словно видит впервые.
– Я не понимаю, кто ты.
– Я Флоренс. Твоя старшая сестра. Всегда была и буду.
Вдруг она вскакивает, стягивает с себя юбку и блузку, оставаясь в легкой тунике по колено. Я удивленно смотрю на нее.
– Что? – спрашивает она.
– Ты пойдешь купаться в этом?
– Да, это купальное платье.
Я лукаво улыбаюсь.
– Только представь, как было бы здорово без мокрой ткани.
– Ты… – она понижает голос, вся поджимается, – ты… ты что, предлагаешь купаться голой?
– А почему нет?
– Это запрещено.
– Тебя все равно никто не увидит.
– Бог видит все, – она тычет пальцем в небо.
– В таком случае от него тебе нечего скрывать.
Она устремляет взгляд на озеро и долго размышляет о чем-то, а потом говорит:
– Но не смотри на меня. Отвернись!
Я примирительно поднимаю руки ладонями наружу и закрываю ими глаза.
– И ты тоже будешь купаться голой, – дополняет она.
– Ты пытаешься меня этим напугать? Можно открывать? – интересуюсь я, слыша, как ее тело разрезает воду.
– Нет!
– А теперь?
Она замолкает, продолжая движение. Я расплываюсь в улыбке, подглядываю через пальцы. Она погружается в воду с головой, на миг гладь становится совершенно спокойной, скрывая ее от мира.
– Можно! – кричит она, выныривая. – Твоя очередь!
– Но ты тоже отвернись. Давай-давай! Мне не чуждо стеснение.
Мне не чуждо стеснение. Но оно здесь ни при чем. Я испытываю страх. Страх, что она заметит шрамы от порезов на груди и бедрах, которые я когда-то наносила себе. Она отворачивается, и я стягиваю с себя одежду. С разгона ныряю и перестаю слышать малейшие звуки окружающего мира.
Вынырнув, я обдаю ее брызгами, заставляя вскрикнуть. Она отплывает в попытке сбежать.
– Вёрстайлы так просто не сдаются! – кричу я ей вслед.
Она оборачивается, пытается держать маску серьезности, которую на нее годами надевал Йенс, но ее рот растягивается в улыбке, и она ударяет по водной глади – брызги разлетаются во все стороны.
Мы плещемся в прогретой солнцем воде. Мне будто снова восемнадцать, а она совсем кроха – и она моя. Она любит меня, доверяет мне. Как же мне не хватает того времени, и как бы я хотела вернуться в него хотя бы на часок. Теперь этого не повторится – пусть я и стараюсь сократить пропасть, что образовалась между нами, до конца ее не засы́пать. И пусть я построю прочный мост – у нее будет возможность закрыть ворота. Она стала взрослой, а я не успела привыкнуть к этому, не успела осознать. Я как родитель, который вынужден отпустить ребенка в колледж, отпустить в жизнь, которая не всегда будет к нему благосклонна.
– Ты боишься смерти? – спрашивает она, когда мы в тишине лежим на воде, глядя в небо.
Я боюсь не собственной смерти, а смерти тех, кто мне дорог. Боюсь потерять Сида еще раз. Потерять даже во снах.
– Да, – отвечаю в итоге я.
– А я нет.
– Нет?
– Йенс говорит, что тем, кто живет по слову Божьему, не стоит опасаться смерти. Для христиан смерть означает пребывание вдали от тела и дома с Господом. К тому же небо слишком красивое, чтобы его бояться.
– Да, небо красивое.
– В твоем мире небо такое же?
– Конечно.
– Значит, с ним не все потеряно.
– С ним точно не все потеряно.
Я закрываю глаза, ощущая себя маленькой и невесомой и в то же время большой и всеобъемлющей, словно я сама природа, словно я повсюду. Краснота под веками – единственное, что не дает отключиться. А потом Молли резко переворачивается на живот и начинает плескаться. Я ухожу под воду, прячу свои шрамы, но она так увлечена игрой, что ничего не замечает, и я подыгрываю ей – защищаюсь не в полную силу.