– Но ты ему нравишься, – замечает она, выдергивая меня из мыслей в реальность.
Рот растягивается в улыбке, и я одариваю ее таким же взглядом, каким одаривала семь лет назад, когда она запрыгивала на кровать с томиком Шекспира и говорила, что, как только научится читать, прочитает «Ромео и Джульетту».
– Почему ты так думаешь?
Она подается вперед и заговорщицки шепчет:
– Он на тебя смотрит.
– Он на всех смотрит, – шепчу я, копируя ее манеру.
– Я уже взрослая, – она стучит по столу в попытке доказать свою правду. – Он смотрит!
Я легонько бью ее по носу, свожу все к шутке. Если я начну рассуждать об этом, то сдам себя с потрохами. Впервые за долгое время я слышу ее смех. Как это приятно!
– Дай посмотреть, – просит она, унявшись.
Я протягиваю руку. Повязка пропиталась кровью.
– Нужно перевязать, да? – спрашивает она.
– Если найдешь кусочек ткани, я справлюсь.
– Болит?
– Нет. – Я накрываю ее руку своей. – Теперь нет. – Опять ложь, но я не хочу ее тревожить.
Лежу в вечернем сумраке уже с новой повязкой. Рана печет, пульсирует, в тишине охватывает неспокойная дремота. Я куда-то несусь. Или от кого-то. Выбиваюсь из сил, задыхаюсь, покрываюсь испариной.
Я снова на кладбище, но на этот раз здесь никого нет. Брожу в туманном мареве среди надгробий. На мне то же платье, что было прежде, но черное. Я пробегаю глазами по строкам эпитафий. Одна из них такая: «Нелюбимой и нелюбящей сестре. Флоренс Вёрстайл, гори в аду». Земля перед надгробием разверзается, и я проваливаюсь в яму, пытаюсь схватиться, не упасть в пропасть. Ко мне приближается силуэт, я молю о помощи, но он давит мои пальцы каблуком ботинка, и я падаю в бездну. Я обречена падать вечность.
Просыпаюсь, резко открыв глаза. В комнату проникают лучи солнца, и в них мерещатся тонкие белые паутинки. В воздухе пляшут частички пыли. На лбу лежит мокрое полотенце, я убираю его и кладу в глубокую миску, стоящую на прикроватном столике.
Молли входит в спальню и проверят мой лоб, касаясь тыльной стороной ладони.
– У тебя был жар, – объясняет она, – но ничего. Йенс говорит, что на тебя так влияет новая обстановка. Он обработал рану – должно полегчать.
– Он приходил?
– Да. Сегодня утром. Ты не помнишь?
Я теряюсь на миг.
– Сколько времени?
– Уже почти два.
– Почему ты не в женском доме?
– Хелен позволила остаться. Отец ушел в поле. О тебе больше некому позаботиться.
– Это я… Я должна заботиться о тебе.
Она умолкает, задумывается о чем-то.
– Я принесу поесть, – говорит наконец она и покидает комнату.
После обеда я снова впадаю в дрему, легкую и приятную. Просыпаюсь от скрипа, но не открываю глаза, прислушиваюсь к размеренным шагам – это не Молли. Он останавливается у окна.
– Благословенный день, Флоренс. Я знаю, что ты не спишь.
Я открываю глаза и обращаю на него взгляд. В лучах солнца он выглядит инородно, инопланетно, неестественно, но вместе с тем все так же устрашающе. Он подходит ближе, садится на край кровати и вытягивает руку.
– Могу я посмотреть?
Я сажусь, опираясь на спинку, и нехотя протягиваю раненую ладонь.
– Где Молли?
– Я позволил ей пойти в женский дом, Хелен хотела ее увидеть. Она знает, что Мэри нельзя оставлять ни на день, иначе нужно знакомиться заново. Тебе это, должно быть, как никому известно.
Он разматывает повязку и обрабатывает рану. Щиплет, но я не подаю виду. Не при нем.
– Она обеспокоена твоим состоянием.
Он отрывает новый лоскут от хлопчатобумажного свертка и забинтовывает руку.
– У меня заражение?
– В ране скопилось немного сукровицы и гноя, но я все убрал. Если регулярно обрабатывать и менять повязку, то все будет в порядке. Приходи ко мне, и все будет в порядке.
Он поднимает голову.
– Как это получилось? Надрез очень широкий.
– Случайно. Я ничего не смыслю в острых предметах.
Удивительно, у него почти нет бровей, точнее, они есть, но волоски светлые, из-за чего сильнее выделяются каре-зеленые глаза. Они затягивают, словно болото, и я отвожу взгляд, чтобы не погрязнуть в нем. Замечаю тканевую сумку у двери.
– Собираетесь за покупками?
Уголки его рта поднимаются, видимо, он оценил мою плоскую остро́ту.
– В какой-то степени. Я пойду в лес за травами. Тысячелистник и тебе поможет. Настой из него быстрее заживит рану, а прием внутрь окажет противовоспалительное действие. Также тебе не помешает настой чабреца, душицы, валерианы и донника.
– А это зачем?
– Роберт говорит, ты неспокойно спишь. Здоровье ума не менее важно, чем здоровье тела, а подчас и важнее. Несмотря ни на что, я сохраняю свой разум здоровым, в том числе благодаря травам. Не хочешь отправиться со мной? – Он встает с кровати.
– Я не разбираюсь в травах.
– Говорят, я неплохой учитель.
Его губы растянуты в улыбке, но лицо серьезное и бесстрастное, глаза не выдают ни чувств, ни мыслей. У Кеннела похожее мертвецки холодное выражение лица, но иногда маска сползает с него, и я вижу, что там, за стальными глазами, теплится жизнь. За глазами Доктора ничего не рассмотреть. Есть там вообще что-то? Понятно лишь одно: хитростью его не победить, он – ее воплощение.
– Я помню, что вы со мной сделали, – без обиняков говорю я, глупо полагая, что его лицо пойдет трещинами.
– Я хотел, чтобы ты помнила. – Он садится обратно. – Тебе тяжело осознавать, что ты несешь ответственность за сестру?
– Это самая большая радость в моей жизни. И самое большое бремя.
Он кивает.
– В общине более трех сотен людей, и за каждого из них я несу ответственность: за детей и стариков, за мужчин и женщин. На моих плечах колоссальный груз ответственности. Ты представитель внешнего мира, и ты опасна для нас. Неужели ты думала, что я не проверю чистоту твоих помыслов?
– Они чисты. Я сделаю все ради сестры.
– Теперь я это знаю.
– То, что вы сделали… Это нечестно.
– Порой нужно совершить малое зло для большого блага.
– Вы знаете обо мне все, я о вас – ничего.
– Я никогда не скрывался. Спрашивай.
– Чего вы хотите?
– От тебя?
– От общины.
– Я уже получил от общины все, что хотел. Я создал честную и трудолюбивую семью, где каждый заботится о другом, как и обещал много лет назад.
– Но вы хотите запереть их здесь.
– Когда ты приезжала, разве ты видела ограждения вокруг города?
– Вы знаете, что я имею в виду.
– За последние пять лет из Корка не уехала ни одна семья. Они остались не потому, что им некуда идти. Они остались потому, что знают: нигде не будет лучше.
Он отбивает любой вопрос, как профессиональный теннисист. Что бы я ни спросила, он готов, он отобьет его даже с закрытыми глазами, даже с руками, завязанными за спиной.
– Почему вы запрещаете людям покидать Корк?
– Я не запрещаю – советую. Внешний мир нарушает ту гармонию, которую мы достигли за эти годы. Ты не могла не заметить, с твоим приездом покой в городе пошатнулся.
– Люди перешептываются.
– Конечно, ты для них диковинка – как снег в июле. Но они верят моему чутью, а я верю в тебя.
– Почему?
– Я верю во всех людей, пока они не дают повода для обратного. – Он встает и протягивает мне руку. – Пойдем, Флоренс, в комнате такая духота, и ты белее простыни. Тебе необходимо подышать свежим воздухом, погреться на солнце.
Я встаю и одеваюсь. Мое тело болит – на этот раз от долгого лежания.
Доктор молчит, позволяет насладиться звуками леса. Оцепенение? Ступор? Смятение. Я пытаюсь подобрать верное слово, так вот вернее всего – смятение. Лес – своего рода мегаполис, только здесь гудят не машины, а насекомые, поют не вывески магазинов, а птицы. Шелест листвы и хруст веток под ногами сливаются и превращаются в музыку, которую не услышишь в городе. Лучи солнца пробиваются сквозь крону деревьев, рисуя причудливые узоры на траве и стволах – точно карта, и Доктор знает, как ею пользоваться.
– А вот и тысячелистник.
Он подходит к полянке, усеянной белыми цветками, похожими на корзинки, достает ножик, под корень срезает стебли и складывает в сумку. Следующий срезанный цветок протягивает мне.
– По одной из версий, латинское название тысячелистника Achillea произошло от имени древнегреческого героя Ахилла, участника Троянской войны. Если помнишь, он был полководцем и лечил тысячелистником раны солдат. По иной версии, это перевод видового латинского millefolium, что дословно означает «тысяча листьев». Он широко используется в медицине для лечения разных недугов – от расстройства желудка до бессонницы.
– Насыщенный запах.
– Обычно тысячелистник не источает такого запаха, только в жару – это обусловлено наличием в нем эфирного масла.
Он идет дальше, в полутени деревьев находит растение с прямыми опущенными стеблями и большими лопастными листьями. Среди буйства зелени проглядывает мелкий невзрачный зеленовато-белый цветок.
– Гидрастис канадский, – объясняет Доктор. – Попросту говоря, желтокорень, или золототысячник. Он содержит изохинолиновые алкалоиды, значит, обладает противомикробными и вяжущими свойствами, его основное свойство – кровоостанавливающее. Он отлично справляется с любым видом кровотечений, в том числе желудочных и гинекологических. У него много полезных свойств: антибактериальное, тонизирующее, сосудоукрепляющее. Он также может использоваться для обезвреживания некоторых ядов и токсичных веществ.
– А выглядит таким невзрачным.
– Внешность обманчива, не так ли? – Он срезает еще несколько стеблей.
– Откуда вы столько знаете о растениях?
– Я изучал фармакогнозию в университете, а потом углубился в это сам. Многие недооценивают дикие растения, хотя их дает Бог – стоит только протянуть руки.
– Вы знаете растения, которые могут убить человека?
Сквозь крону деревьев на половину его лица падает солнечный свет: правый глаз совсем темный, а левый – желтый, как у Августа в ночи. Дихотомия добра и зла.