Дин помогает Доктору вытащить Сару из воды и уложить на холодный пол. Хелен склоняется над ней, пытается прощупать пульс.
– Теперь эта женщина свободна от бесов. От любых нечистых помыслов, – говорит Йенс, воздевая руки к небу.
Хелен делает искусственное дыхание: надавливает на грудь, запускает воздух в легкие через рот, но все тщетно.
– Ее душа услышала молитву, ее тело пережило испытание, которое бесы не способны перенести. Она чиста и готова выполнить свое предназначение. Молитесь! Молитесь, чтобы оградить себя от них, ибо сейчас они рядом, но общей молитвой мы сможем их изгнать.
Я не в силах молиться, не в силах думать. Закладывает уши. Бездыханное тело Сары, ее мертвенно-бледные руки с сеткой голубых вен… Каждая секунда дается труднее предыдущей. Дин подлетает к Йенсу и в порыве гнева хватает за грудки, но вдруг Сара приходит в себя, вода рывками покидает легкие.
– Вера, молодой человек! – Доктор отбрасывает от себя его руки. – Вам не помешало бы иметь больше веры. – Он переводит взгляд на толпу. – Вера. Только вера спасет нас от погибели. Давайте же помолимся, дети мои.
5
Холостяки Корка словно сговорились, каждый день на нашем пороге появляются новые дары: корзинка яиц, ведро яблок, даже мертвые кролики и куропатки – странные способы ухаживания, которые считаются в общине совершенно нормальными.
– Ты молода и красива, Флоренс. Многие мужчины хотят взять тебя в жены. И, будь уверена, я выберу лучшего, – говорит Доктор, когда я прихожу почитать Библию. Он не дает мне Сида Арго. Держит на поводке? Или знает, что не может его дать?
Я научилась кротко улыбаться в ответ, но мысленно посылаю его к черту. Я не верю ему ни на грамм. Что бы он ни сказал, я не верю ни единому его слову. Сара ходит призраком по женскому дому. То, что он с ней сделал… больнее унижения, позорнее порки, губительнее смерти. Предсмертная агония, что поглотила ее в тот вечер, разрушила ее до основания, ничего не оставив взамен. Я вижу это по ее глазам – оливковые ранее, теперь они темные и тусклые.
– Такой милый мальчик, – говорит она, сидя в детской. Пока другой работы для нее нет: мы не позволяем ей брать в руки ни ножи, ни иглы. – Я так его люблю, – шепчет она и полоумно улыбается, глядя в угол комнаты. Он пуст.
Когда я вижу Йенса, то представляю, как вонзаю нож в его сердце – прокручиваю, и не раз. Если оно у него есть. А потом я окунаю его в огромную чашу – крещу посмертно, держу там, пока он не перестает дышать. И после этого.
– Йенс говорит, что к тебе собирается свататься Сэм Артон, – усмехается Молли, отрываясь от вышивки. Ее воодушевляет предсвадебная кутерьма, и это единственное, о чем она готова говорить со мной сутки напролет. Это единственное, о чем она готова со мной говорить.
– И что в этом смешного? – спрашивает Пит, отводя взгляд от окна. Лоб расчерчен морщинами.
– Он едва с косой управляется, какая ему жена? К тому же Флоренс для него слишком взрослая. Как думаешь, кого выберет Йенс?
Пит не отвечает, сжимает руки в кулаки и прячет их в карманы.
– Надеюсь, он будет нестарым. – Напускная благосклонность. Искренняя усталость. Закричать. Я хочу закричать.
Миссис Икс. Замужество. У меня будет муж? Мысль, что мне придется отказаться от всего ради мужчины, ненавистна мне. Не для этого я корпела над учебниками и шла по головам, заключая сделку с совестью. Не для этого я давала клятву, обещая себя Сиду Арго. И только ему. Но к чему подробности? Я притворяюсь – с вечера инициации все время притворяюсь, ведь я познала Господа. Вымениваю мнимую покорность на возможность подслушать, подсмотреть, завоевать доверие.
– Хотя это не важно, – продолжает Молли, – главное, чтобы он был добрым, трудолюбивым и честным мужчиной, а в Корке все такие, поэтому, какой бы выбор ни сделал Йенс, ты будешь счастлива.
– Да, Молли. Спасибо.
Она вдруг вся подбирается и чуть ли не подпрыгивает на месте.
– Ужин на плите!
Она откидывает вышивку, вскакивает и убегает на кухню.
– Ты хочешь замуж? – спрашивает сухим тоном Пит в тишине, которую разрезает лишь тиканье часов.
– Полагаю, это не имеет значения.
– Для меня имеет.
В одночасье он взрослеет лет на десять. Его глаза становятся темными – зла в них нет, но и добра тоже. В них читается нечто иное… Я не хочу знать, что это.
– Нет, не хочу, – отвечаю я.
– Молли знает?
– Ты же видишь, как это радует ее. Мне нравится видеть ее улыбку.
– Они что, и с тобой это сделали?
– Нет. Я притворяюсь.
– Молли не понимает, насколько все серьезно.
– А ты понимаешь?
– Мои родители столько лет прожили без любви. Я не хочу этого для тебя.
– Мои тоже. Точнее, это была игра в одни ворота.
– Флоренс, я…
Продолжаю вышивание, хотя и получается скверно, намного хуже, чем у Молли, чем у любой девушки в женском доме, но, когда я усаживаюсь с пяльцами рядом с ней, мы становимся менее чужими друг другу.
– Если нужно, я… – Я настороженно поднимаю взгляд. Он проводит языком по пересохшим губам. – Я женюсь на тебе.
Я прыскаю от смеха, но это не веселый смех, а какой-то натужный, надрывный, больной, словно я вообще не способна держать себя в руках. Сломанный автомат. Кнопки мигают – толка нет.
– Думаешь, я слишком молод?
– Я не думаю, что ты слишком молод. Ты в самом деле слишком молод.
– Этой зимой мне исполнится восемнадцать. Я смогу быть мужем.
Я ловлю его взгляд и понимаю: он не шутит. Внутри все обрывается. Он не шутит! Он не может, не может так поступать со мной. Сид, скажи ему!
Я откладываю пяльцы.
– Это здесь ни при чем, – признаю я после долгой тишины.
– Что бы Молли ни говорила, все они ужасны. Старики, годящиеся тебя в отцы.
Он подходит ближе и садится на диван, достает что-то из кармана.
– Вот. Я сделал это к твоему дню рождения, но никак не находил правильного времени, чтобы отдать. – Он кладет мне на ладонь фигурку из светлого дерева.
– Весы?
– Ты же юрист. Правосудие, справедливость и все такое.
– А я думала потому, что я Весы.
– И это тоже.
– Спасибо. Я буду ее хранить, поставлю на прикроватный столик.
– Нет, лучше спрячь. И вот еще что… – Он достает из кармана лист, сложенный в столько раз, что тот становится размером с игральную карту. – Я давно нашел это. Сид вырвал его из блокнота, но, думаю, ты захочешь это прочитать.
Я прячу подарки в карман, пытаясь совладать с непреодолимым жжением внутри прочитать прямо сейчас.
– Спасибо.
В его глазах вспыхивает огонек надежды, и он тянется ближе.
– Ты выйдешь за меня?
– Нет!
– Я не шучу, Флоренс. Выходи за меня.
– Что бы ни было, я не позволю тебе этого сделать.
– Почему?
– Потому что ты мой друг. Ты брат Сида, и потому что… – я запинаюсь, – потому что это будет значить для тебя слишком много.
Он сглатывает, кровь отливает от его лица, точно я пырнула его ножом в живот.
– Значит, ты знаешь, что я к тебе чувствую?
– О чем ты?
– Флоренс, я влюблен в тебя.
Сид, что он творит? Что он говорит? Мой мир разлетается на части, но все отголоски, что сопровождали нашу дружбу: крепкие объятия, бешено колотящееся сердце, взгляды украдкой, благоговейный трепет, музыка, что он сочинил в день, когда я вернулась, рамка с фотографией – складываются в общую мозаику. Я вскакиваю с места как ужаленная, стряхиваю с юбки невидимые пылинки. Бестолковое копошение.
– Вздор! – Я выпрямляюсь. Стать старше. Стать старой. Просто гормональный всплеск. Мимолетное увлечение. Такое бывает с юношами. С Сидом не было.
– Я одержим тобой с того дня, как увидел в церкви двенадцатилетним мальчишкой. Ты была такой красивой в тот день. Я решил, что ты ангел…
– Неправда! Ты меня даже не знаешь, – ощетиниваюсь я.
Причинять боль – не вред. Но я причиняю ему вред.
– Я храню все твои письма. Я знаю о тебе больше, чем любая из твоих соседок в Гарварде. Знаю, что ты любишь шоколадное мороженое и историю права, что терпеть не можешь кошек и не ешь цитрусовые, потому что у Сида на них была аллергия. И также я знаю, что чувствую, потому что я чувствую это уже очень давно.
– Ты лишь дитя.
– Я работаю с четырнадцати лет, Флоренс. Может быть, в твоем мире я ребенок, но не здесь. Я ухаживаю за матерью последние пять лет. Я рос как трава, потому что, с тех пор как Сид погиб, до меня никому нет дела. Но кое в чем я преуспел: я знаю себя. И знаю, что люблю тебя.
Этими словами он дает пощечину – сильную, оглушительную, сбивающую с ног. Режет без ножа. Рубит без топора. Убей меня! Покончим с этим!
– Не меня. Ты любишь не меня, а образ семилетней давности и те дни, когда Сид был жив. Я тоже люблю все, что с ним связано. Даже чертового Реднера не могу ненавидеть, потому что воспоминания о нем связаны с Сидом. Сейчас, когда в Корке не осталось никого, кому он дорог, ты… ты решил… Ты заблуждаешься.
Я поворачиваюсь к нему спиной, обнимая себя руками в попытке исчезнуть. Он подходит ближе, наклоняется ко мне.
– Я часто вспоминал наш разговор, – его дыхание щекочет мои волосы, – когда ты объясняла мне, как я должен отстаивать себя.
– Тебе было десять.
– Уже одиннадцать. И я помню твои слова. Как и в тот день, когда ты выбежала из церкви на похоронах Сида, чтобы поддержать меня. Я до сих пор храню твою визитку.
– Прекрати.
Он пытается притянуть меня к себе, но я не даюсь.
– Я хочу помочь.
– Нет, Пит, я не выйду за тебя. Не смей предлагать, не смей даже думать об этом. Ты мальчишка и не понимаешь, что говоришь.
– В тот день, когда ты пришла к нам домой, когда принесла письма – я все прочитал, – ты сказала, что я мужчина. Помнишь?
– Нет, ты ребенок. Ребенок, которого я хочу защитить так же, как и Молли. Ты знаешь, что нравишься ей, верно?
– Она мой друг.
– Она так не считает. Она по-детски, но очень сильно влюблена в тебя. Ты слишком умен, чтобы этого не заметить. И она считает, что я краду тебя у нее, и ненавидит меня за это. Есть тысячи причин, по которым то, что ты предлагаешь, невозможно.