Ленни, Томас и Питер стали лучшими друзьями, когда я покинула Корк. До сих пор не понимаю, как они умудрились поладить, но Прикли увидел в них что-то общее, – тягу к знаниям, ради которой они жертвуют сном и жизнью.
Первым по лестнице спускается Питер Арго и останавливается как вкопанный, заметив меня за столом с Прикли. На него наталкивается Ленни.
– Что там такое? – бурчит Том сверху.
Пит прочищает горло и пропускает друзей вперед. Подвал Прикли тесноват для пятерых, я лишняя, но меня веселит удивленное лицо Пита. Я не без труда скрываю улыбку – лучше я буду улыбаться, иначе я наваляю ему за то, что он устроил перед Доктором.
– Не что, а кто – Флоренс Вёрстайл, – говорит он другу.
Томас тоже застывает, но если Пит приятно удивлен, то Том белеет от ужаса.
– Проходите, ребята, не стесняйтесь, – просит Прикли и встает.
Ленни и Том усаживаются напротив, а Пит – по мою правую руку.
– Сегодня у нас, как вы заметили, особый гость, разбирающийся во всех аспектах права. Мы обсудим очень важную тему – права человека. – Прикли лезет на полку за потрепанным экземпляром.
– Почему не сказала? – шепчет Пит.
– Могу задать тебе тот же вопрос.
Он поджимает губы.
– Жаль, что Молли не с нами. Я хочу, чтобы она была здесь.
– Она не готова. Я пытался. Много раз. Осторожно намекал, но ей это явно не понравилось бы.
– Можно я прерву вашу беседу, молодые люди? – Нил протягивает мне Конституцию США. – Мисс Вёрстайл, нам будет интересно послушать ее историю, а заодно узнать суть.
Я беру книгу из его рук, кладу на стол и открываю.
– Конституция США – основной закон Соединенных Штатов Америки, имеющий высшую юридическую силу.
– Что значит «юридическую силу»? – спрашивает Ленни.
– Эти законы применимы ко всем, кто живет на территории Соединенных Штатов. Она была принята 17 сентября 1787 года. Включает семь статей, за время ее существования были приняты двадцать семь поправок, сейчас действуют двадцать шесть.
– Почему?
– Восемнадцатой был принят сухой закон, а спустя тринадцать лет его отменили двадцать первой. Но суть не в этом. В основе Конституции США лежит принцип разделения власти между тремя ветвями: законодательной, исполнительной и судебной. Один человек не имеет права в одиночку управлять страной – это называется монархией, но в чистом виде ее почти нигде в мире не осталось. Хотя тут скорее имеет место диктатура.
– Помните, что это? – спрашивает Прикли.
– Форма государственного правления, осуществляемая с помощью методов насилия, при которой власть сконцентрирована в руках одного человека или группы лиц, – отвечает Питер.
– Да у вас тут свой знаток, – отмечаю я.
– Я кое-что читал об этом, – признается он, порозовев.
– Вся власть в Корке принадлежит Доктору, – подытоживает Прикли.
– Одна из важнейших целей Конституции, – продолжаю я, – гарантия справедливости и общественного порядка, но в Корке не действуют принципы Конституции.
– Из-за Доктора? – спрашивает Ленни.
– Благодаря Доктору. Ни один человек не должен вступать в брак вопреки своему желанию, ни один человек не обязан ходить в церковь вопреки своему желанию. Каждый может покинуть город или страну, если ему хочется, и вернуться без порицания.
– Хорошая эта штука, Конституция, да? – не без смешка отмечает Прикли.
– Согласно первой поправке, каждый имеет право на свободу слова и религии.
– А Доктор знает о Конституции?
– Конечно, он слишком умен и образован. К тому же в Норвегии тоже есть Конституция. Но ему невыгодно давать нам свободу – ему нужны рабы. Но рабство отменено тринадцатой поправкой. Никто никем не владеет, никто никому не принадлежит. И мы не принадлежим Йенсу, как бы он ни пытался убедить нас в обратном.
– Но принадлежим, – говорит Том. – И если нас найдут…
– Четвертая поправка – запрет произвольных обысков и арестов.
– Мне все больше нравится Конституция, – отмечает Ленни.
– Жаль, она не работает, – говорит Пит.
– Значит, Устав не имел силы? – спрашивает Том.
– Нет, юридической силы он не имел.
– После смерти Патрика мы голодали несколько лет. Не было ни урожая, ни дождей, – говорит Питер, – тогда Доктор убедил нас, что мы живем неверно, что Бог противится Уставу и, если мы пойдем за ним, все наладится.
– Наладилось?
– Да, – отвечает Том. – Поговаривают, что поля были обработаны чем-то, что не позволяло побегам всходить. Когда в Доктора все поверили, он перестал травить землю, и она снова начала давать плоды.
– Кто-то может это подтвердить? – спрашиваю я.
– Никто не станет. Доктор сделал участникам этой аферы выгодные предложения, от которых они не смогли отказаться.
– Я думаю, дело не только в этом, – отмечает Пит. – Он обеспечил людей работой. После закрытия фабрики многим это было нужно.
– В том числе твоему отцу, – добавляю я.
– В том числе ему.
– А там, – вдруг спрашивает притихший Ленни, – во внешнем мире эти законы действуют?
– Не всегда, но в большинстве случаев за их нарушение следует наказание.
– Но ты делаешь так, чтобы не следовало, – продолжает Том.
– Делаю так, чтобы наказание было менее суровым.
– Зачем? – спрашивает Ленни.
– Это моя работа. Во внешнем мире, как и здесь, в Корке, нужно выполнять работу, чтобы получать деньги.
– Это звучит как тема следующего урока, – говорит Нил. – Хотя я давно не видел в Корке франклинов.
– Поверь, с тех пор они не изменились.
– Что ж, спасибо за краткий экскурс, мисс Вёрстайл. Практически великолепно.
– Практически? – хмыкаю я. – Да я прирожденный учитель.
– А теперь поговорим о том, как нарушались права в разных странах в разные периоды истории. И начнем мы с моего любимого, – его рот растягивается в недоброй улыбке, поверх Конституции приземляется «Моя борьба» Гитлера, – с фашистской Германии.
10
Доктор окидывает всех испытующим внимательным взглядом. Он похож на хищную птицу, но раньше я не знала, на какую именно. Ястребы караулят жертву, а затем стремительно и резко атакуют, хватают мощными лапами и пронзают острыми когтями. Соколы заставляют жертву взлететь, потому что знают: в небе по силе и скорости им нет равных. А он гриф. Не атакует, не догоняет, но ждет. Ждет, пока жизнь покинет тело, а затем разрывает на части. Он знает, что я умираю, и ждет, когда я сдамся.
– Приветствую всех на одном из самых важных событий недели – воскресной мессе. Прошлым вечером во время молитвы Господь говорил со мной. Спасибо Тебе, Господи. Язык мой будет проповедовать правду Твою и хвалу Твою всякий день[44]. Он видит, как хорошо мы трудились и трудимся, как честны и чисты наши помыслы. Он убережет нас от холода и голода. И дабы доказать нам это, он ниспослал нам нового члена общины – Флоренс Вёрстайл.
Кеннел опирается руками на кафедру, сжимает ее.
– Вскоре она закончит инициацию и станет верной женой, а после и матерью. Посовещавшись с ее отцом… – Он не говорил с Робертом даже в день смотрин. – …мы пришли к решению, что ее мужем станет Нил Прикли. Бог верит, что это будет удачный союз. Он поистине благоволит общине. Давайте же начнем службу и поблагодарим его за это.
Кеннел еще ни разу не посмотрел на меня сегодня, хотя я не спускаю с него глаз. Он злится, что я выйду замуж, словно не знает, что я делаю это не по своему желанию. Будь моя воля, меня бы здесь не было.
Я становлюсь в очередь за гостией и вином последней и, когда Кеннел протягивает круглый кусочек хлеба, шепчу ему:
– Посмотри на меня.
Он поднимает глаза, но в них пусто, как в доме, который давно покинули хозяева. Он скармливает мне гостию – безмолвное мучение, холодный гнев – он готов запихать ее мне в глотку.
Уже вечером я возвращаюсь в церковь в надежде на объяснение, поддержку, помощь. Хоть что-нибудь. Он так нужен мне. На коленях у алтаря. Кому молиться? Патрику? Сиду? Бог, даже если он существует, забрал у меня слишком много.
– Тебя не было на религиозном собрании, – говорю я.
Его всегда что-то выдает – на этот раз тень. Он становится на колени рядом.
– У меня было занятие с Леонардом.
– В тот единственный вечер в неделе?
– Я не хотел на это смотреть.
– Не хотел?
– Не мог. Когда я сказал Йенсу, что ты готова к инициации… Ты не представляешь, что со мной было. Это мой главный страх.
– Какой?
– Что ты увидишь меня таким, каким я вижу себя.
– Мне хотелось бы увидеть.
Он обращает на меня самый холодный и острый взгляд, который я когда-либо встречала.
– Уверяю, Флоренс, ты бы не захотела.
Он опасен. Он разорвет меня в клочья. Мне стоит уйти. Мне стоит бежать. Он ждет, что я убегу. Он намерен напугать меня до смерти, отвратить от себя. Но нет! Там, где-то очень глубоко, все еще теплится жизнь, и я хочу понять, что заставляет его прятать ее от всех. От меня.
– Потому что я не готова?
– Потому что я не готов.
Это признание выбивает почву из-под ног. Он не хочет отдавать меня другому? Но разве я когда-либо принадлежала ему? Принадлежать ему. Сердце бьется чаще только при мысли, что я могла бы принадлежать кому-то настолько… недосягаемому.
Он отворачивается, я обращаю на него долгий взгляд: не изучающий – я и без того знаю каждую черточку на его прекрасном лице, но пристальный, очень внимательный. Его ресницы попадают в свет пламени свечи, и я могу сосчитать каждую. Они такие длинные. Это так нелепо! Мне двадцать пять лет, я атеистка, у меня диплом Гарвардской юридической школы и куча выигранных дел за спиной, а я преклоняю колени в церкви Святого Евстафия, затая дыхание, наблюдаю за молящимся священником тридцати трех лет, который ничего мне не обещал и не пообещает. Он не может. Он не принадлежит себе.
– Злишься? – шепчу я.
– Решение принято.
– Да. Спасибо.