– Я просто знаю, что этого не сделаешь, – он улыбается, – святоша.
– Удивительно, мистер Прикли, что вы не подобрали ни одной книги про священника. Ленни не помешало бы узнать свое будущее, – говорит Том.
– Я знаю свое будущее. Я приму сан и буду служить в церкви Святого Евстафия.
– Почему? – спрашиваю я.
– Я уже говорил: я хочу посвятить себя Богу.
– Но почему?
– Потому что это единственный вариант, который я для себя вижу.
– Ты не сможешь жениться.
– Я знаю.
– И иметь детей.
– Знаю.
В его взгляде ни разу не возникает ни сомнения, ни страха – это пугает, но восхищает.
– И тебе придется ждать лет сто, пока отец Кеннел отдаст концы, – отмечает Том.
– Не говори о нем так, он хороший человек, – просит Ленни без злобы, но с непреклонной убежденностью в сказанном.
– Знание языков и религиозных догматов не делает его хорошим человеком, – парирует Том.
– Я его боюсь, – признает Питер.
– Да, мне от него тоже не по себе, – подтверждает Том.
– Это потому, что вы его не знаете. Тот, кто его знает, не боится его.
– И кто же это? Ты, что ли? – спрашивает Том. – Пару уроков богословия в неделю не делают тебя знатоком его души, если она у него вообще имеется.
– Она у него есть, – мягко настаивает Ленни.
– Он уверен в своем выборе, – говорит мне Пит, легонько толкая плечом. – Ленни всегда верит в свой выбор. Ему трудно его сделать, но если что-то вобьет себе в голову – пиши пропало.
– Кстати, о письме. – Нил кладет на стол линованные листочки.
Его инициатива встречается вздохами и причитаниями.
– Опять, – бурчит Пит.
– Сочинение на основе любого из прочитанных романов, джентльмены! Тема – «О любви».
Я протягиваю Нилу руку.
– И леди. Бумагу и ручку, пожалуйста.
16
В коровнике пахнет навозом, сеном и деревом. Сено хрустит под ногами. Мое появление остается без внимания. Буренки вытягивают шеи из стойл и жуют сено со спокойствием и медлительностью – знают, что их накормят три раза в день, что бы ни случилось. Том заливает воду в поилку.
– Питера здесь нет, – говорит он, стоя ко мне спиной.
– Я пришла не к нему.
Он опускает ведро, и ручка со скрежетом падает. Том оборачивается и оглядывает меня с ног до головы – этот взгляд, пристальный, внимательный, оценивающий соперника. Похоже, не только я успела что-то рассмотреть в глазах Питера.
– Я тебе не враг, – говорю я, подходя ближе. – Я принесла обед.
– Спасибо.
Я вешаю льняной мешочек с едой на гвоздь, вбитый в деревянную балку.
– Чего ты хочешь?
В этой прямоте я узнаю́ Прикли. Решаю не ходить вокруг да около.
– У вас с Питером все хорошо? Между вами вчера было какое-то… напряжение. Или мне показалось?
Он хватает вилы и опирается на них.
– Тебе-то что?
– Боюсь, это может повлиять на то, о чем мы не говорим.
– Не повлияет, мы делаем это много лет и как-то справляемся.
Я не спускаю с него взгляда. Он выдыхает.
– Мы с Питом друзья, но не совсем. Не такие, как Пит и Ленни.
– Потому что ты влюблен в него?
– Это неправда.
– Нет?
– Я не влюблен – я люблю его.
– Он знает?
– Чертовски умен, чтобы не знать. Но он предпочитает женщин, точнее, одну женщину. И это, я полагаю, тебе уже известно.
– Я его друг.
– Но он тебе – нет. Он одержим тобой, как и ты своим священником.
– О чем ты?
Я отчаянно пытаюсь сохранить лицо. Но трещины отдаются эхом.
– Я видел вас в церкви.
– Да, мы иногда разговариваем.
– Не беспокойся, я не любитель болтать – ваша тайна умрет со мной. Я похоронил это глубоко в сердце. Я знаю, кто я есть, и знаю, кем должен быть.
– Мужем?
– Если кто-нибудь еще заговорит со мной об этом, я проткну его этими вилами.
– Почему? Мия вроде ничего.
– Только на вид.
– Что это значит?
– Она чтит Доктора и его устои. Все, что она делает, она делает по воле Господа. Ленни убил бы меня за такие слова, но в голове у нее полная каша из того, что она услышала на службах и прочитала в Библии. Такая же, как когда-то была у Синтии. Но она это переросла – Мия не перерастет.
– Почему?
– Она не увидит внешнего мира.
– Почему они решили вас поженить?
– Не они, она – моя тетка. Она хотела, чтобы я поскорее женился, и напела об этом в уши Доктору. Они – две стороны одной медали.
– Зачем ей это?
– Рассчитывала меня исправить. Думает, я поехавший.
– А ты поехавший?
– Я постоянно один и что-то прячу.
– Тогда я тоже поехавшая.
– Многие так думают.
– Почему ты не уехал? Пит говорит, что Синтия возвращалась, чтобы забрать тебя.
– Это было два года назад.
– И?
Он задумывается. На скулах ходят желваки, рука сильнее сжимает вилы. И в этом лице, сосредоточенном и серьезном, внезапно проглядывает призрак Синтии – мне хочется верить, что жизнь, наполненная испытаниями, дается только особенным людям.
– Здесь моя семья – мои друзья. Они все для меня. Знаю, это звучит глупо…
– Нет, вовсе нет. Я понимаю. Я тоже осталась бы ради некоторых людей.
– Ты и остаешься. Ради некоторых людей.
– Вы с Синтией общаетесь?
– Раньше общались, но тайно: тайные звонки, тайные письма. Моя тетка считает ее предательницей. С тех пор как она уехала в последний раз, мы утратили связь. Думаю, и она теперь считает меня поехавшим.
– Нет, она так не считает.
– Откуда ты знаешь?
– Она же верующая, – говорю я, и мы оба усмехаемся. – Она ведь все еще верит?
– Да, но перестрелка в школе подкосила ее, и внешний мир поубавил ее пыл.
– Она вернется?
– Вряд ли.
– Да, у нее всегда это было.
– Это?
– Знание, когда нужно удалиться.
– Я люблю ее. Не потому, что она моя сестра. Просто она хороший человек. Я рад, что она осталась жива. Иногда мне кажется, что… – Он качает головой.
– Нет, скажи. Пожалуйста.
– Что Сид винил себя в смерти нашего отца, считал себя убийцей и пожертвовал жизнью, чтобы расплатиться за грехи. Но, наверное, это полный бред.
– Мы этого уже не узнаем. Но это не лишено смысла. Сид был…
– …братом Питера. И он тоже любил его.
– Поэтому он отдалился от тебя?
– Не только поэтому, но в том числе. В голове Питера существует очень сложная схема. Мне неизвестны все ее ответвления, даже ему самому неизвестны.
– Почему ты так честен со мной?
– Я помню, что ты сделала для нас в тот День благодарения. Ты и Сид. И я ценю это.
– Я не хотела его смерти. Я этим не горжусь.
– Как и я.
– Когда я была у Доктора, он вынудил признаться в убийстве.
– И меня.
– Он как-то использовал это против тебя?
– Нет, я нелюдим, послушен. Он будет молчать, пока я буду покорен.
– Но что, если все узнают?
– Тогда мы попадем на религиозное собрание или на кладбище, смотря как он это представит.
– И тебе не страшно?
– Меня бы уже не было в живых, если бы я боялся всего, что может совершить Йенс. К тому же… Этого не стоит говорить, но все, кто остается в Корке, готовы к смерти.
17
Лампа горит на первом этаже в гостиной. Я улыбаюсь сама себе. Кеннел ждет меня. Дверь открыта, и я беспрепятственно вхожу в дом. Когда-то Патрик говорил, что это и мой дом тоже, и на миг я это ощущаю: во всем есть его частичка – в корешках книг, в старой посуде, в эркерном окне и в пламени камина. Кеннел шуршит на кухне. В кресле покоится книга «Жизнь Христа» Фултона Шина. Кеннел приносит две чашки и ставит их на столик.
– Отравишь?
– Только если попросишь.
– Твоя настольная книга? – я беру ее в руки, поворачивая обложкой к нему.
– Нет. Вообще-то это твой подарок на день рождения. Все никак не мог отдать.
– Ты не оставляешь попыток обратить меня в веру?
– Вера здесь ни при чем. Открой.
Я тщетно пытаюсь подавить едкую улыбочку, но она тут же сползает с лица, когда я вижу, что на первой странице написано: «Духовка Сильвии Плат».
– Но как?
– Я переклеил обложку. На всякий случай. Так что никто не заподозрит, что ты читаешь запрещенную литературу.
– Где ты ее откопал? Их выпустили таким ограниченным тиражом, что, наверное, даже не всем авторам достался экземпляр.
– Да? – хмыкает он. – Тебе стоило сказать мне об этом раньше, потому что я искал новый экземпляр, когда выезжал в город, но не нашел. Этот принадлежал Патрику. Посмотри на загнутые страницы.
Кеннел садится в кресло, я устраиваюсь в соседнем, подавляя желание поморщиться от боли – спина все еще болит, – и пролистываю до тех страниц, которые когда-то загнул Патрик.
– Это, – голос срывается, – мои стихи.
– Да, текст прилично стерся. Он часто перечитывал их.
Я захлопываю книгу и выдыхаю, прикусываю губу чуть ли не до крови. Я не знала, что у него есть экземпляр. Он никогда не говорил об этом.
– Ты читал их?
Его лицо приобретает озорное выражение, и он цитирует, глядя в пространство:
Над крышей взметнулась душа, погибает,
Божественный свет вдали замечает,
Стремится к нему, но не поспевает
И падает, плачет, на дне загнивает,
Надеется выбраться, в веру ныряет,
Впитает все то, что по слухам спасает;
Все молится, просит пощады, не знает,
Что жизнь такова и добро проиграет.
– Замечательная работа, преподобный.
– Ты пишешь?
– Нет, это было временное помешательство.
– Помешательство? В тебе есть потенциал.
– Я написала эти стихи, потому что была под большим впечатлением от… города. – Я хочу назвать имя, но прикусываю язык.
Улыбка сходит с его лица – он знает, что я хотела сказать на самом деле. Я откладываю книгу и отпиваю глоток чая в попытке подавить внезапную неловкость.