Впрочем, к общению с местными я не стремлюсь. Разве что с Сарой. Она важна для меня. Чем бы это ни было – предсмертной агонией или клинической смертью, мы пережили это вместе. Хелен знает, что, если поставить нас в пару, мы сделаем все быстро и тихо. С того религиозного собрания, не учитывая приветствия и прощания, мы сказали друг другу семь слов – я считала, но каким-то неведомым образом между нами возникла странная, безмолвная, но очень прочная связь. Я готова слушать, но она пока не готова говорить, и я жду. Буду ждать, сколько потребуется.
Камин в доме Нила – я не решаюсь назвать его нашим – держит на меня зуб. Я не могу развести огонь, пытаюсь уложить бревна то так, то этак – подбрасываю новые, но пламя вспыхивает и тут же затухает.
– Тебе помочь?
– А разве не видно, как отлично я справляюсь?
Я передаю ему кочергу, и через каких-то пять минут огонь разгорается и, что самое главное, не тухнет.
– Магия вне Хогвартса.
– Всегда пожалуйста, – он улыбается уголком губ – улыбка никогда не добирается до глаз.
– Прости меня.
Мой голос заставляет его остановиться в проходе и обернуться.
– За то, что оставила невымытую тарелку в раковине и все присохло?
Я извиняюсь перед ним каждый день, и каждый день он использует остроумие, чтобы не говорить со мной о том, что болит, что разрывает его на части.
– Ты знаешь за что. Ты не спишь по ночам. Я слышу, как скрипят половицы, когда ты встаешь.
– Я уже немолод, Флоренс.
– Не нужно, Нил. Не держи оборону. Только не со мной.
– Ты знаешь, что это был и мой выбор.
– Да, мистер Прикли.
– Да, миссис Прикли.
Если бы семнадцатилетней Флоренс Вёрстайл сказали, что этот суровый учитель литературы и английского станет ее другом, а потом и мужем, она бы покатилась со смеху. Но сейчас это так правильно, так естественно: две разбитые души под одной крышей. Мы погибли бы от тоски по призракам прошлого, если бы оказались порознь.
Я быстро сокращаю расстояние между нами, прижимаюсь к его груди, к кремовому свитеру – он такой мягкий – в его объятиях так хорошо. Его сердце мерно бьется. Он растерян, но все же опускает руки на мою спину.
– Я хочу кое-что сказать, – говорю я, нехотя отстраняясь.
– Флоренс… нет. – Он пытается оттолкнуть меня, отступить, но я хватаю его за плечи.
– Нет, послушай. Я не сказала этого очень многим людям. Тем, кто был мне по-настоящему дорог. Но тебе скажу. – Я знаю слова, но ищу смелости, чтобы их произнести. – Я люблю тебя.
Его глаза влажнеют.
– Это предназначается не мне.
– Тебе, Нил. Тебе! Я ценю все, что ты сделал для меня, и все, что делаешь. Это не просто слова… я…
Он прижимает меня к себе, не позволяя больше сказать, но я не противлюсь. Его сильные, но нежные отцовские объятия – все, что мне сейчас нужно.
– Я тоже люблю тебя, Флоренс, – говорит он почти неслышно, но я слышу. Его дыхание щекочет мои волосы, а потом он отстраняется и мигом утирает скупые слезы.
– Ты можешь поплакать, если хочешь…
– У меня нет любимых учеников, мисс Вёрстайл. И я все еще жду вашего сочинения, – опять отшучивается он, но на этот раз по-доброму, без камня на сердце.
Надеюсь, мое признание поможет ему. Мне помогло.
Вдруг раздается стук в двери. Мы переглядываемся.
– Притворимся, что нас нет дома? – шепчу я. – Что мы занимаемся бурным супружеским сексом?
Остро́та не вызывает у него ничего, кроме картинного сдвига бровей к переносице. Он открывает дверь – на пороге стоит раскрасневшийся, но ужасно привлекательный в своей юности Питер Арго.
– Добрый день!
– Вечер, молодой человек. Что вам угодно? – нарочито строго спрашивает Прикли, и я едва сдерживаю смех.
– Ну я хотел позвать Флоренс играть в снежки.
– Во-первых, без «ну», а во-вторых, какие еще снежки? Вам сколько лет?
– Ну… ну, мистер Прикли, это несмешно. – Он переводит взгляд на меня. – Флоренс, пойдешь?
– Конечно, пойдет. – С улицы мне в плечо прилетает снежок, и за спиной Пита появляется Молли. Такая румяная, такая прелестная в ярко-желтом шарфе. Я купила его в секонд-хенде на деньги, сэкономленные на обедах, – духота, душок формальдегида, вешалки, погнутые от тяжести вещей. Она до сих пор его носит?
– Вы можете поиграть вдвоем, – говорю я, стряхивая с себя снег.
– Это была ее идея.
– Да, это была моя идея, – соглашается Молли. – Одевайся – и на выход. Мы ждем!
Меня укачивает от смены ее настроения, но я люблю ее больше жизни.
– Только если мистер Прикли пойдет с нами.
Он недоумевающе смотрит на меня.
– Мне пятьдесят два года. Можете вы оставить старика в покое или нет?
Но через десять минут он забывает, как бурчал о старости, и вовсю бросается снежками в Пита и Молли – мы с ним в одной команде. Мне заряжают снежком в голову, однако я стряхиваю снег и бегу дальше. После всего, что я пережила, я не чувствую боли – заведенная кукла, и только Нил замечает рану у меня на лбу. К счастью, льда здесь хоть отбавляй, а мой навык убеждения божественен: я говорю, что со мной все в порядке. Так оно и есть, точнее, не совсем, но причина тому не снежок.
После снежного боя Молли принимается за снеговика, и Нил приносит ей морковку. Вместо рук они вставляют в верхний шар карандаши. Снежный Франкенштейн.
– Он даже больший ребенок, чем Молли, – усмехается Пит, пока мы наблюдаем за ними с крыльца.
– Не хочешь полепить с ними?
Он переводит взгляд на меня, на царапину на лбу. Неприкрытая жалость. Трогательная нежность. Ну хватит!
– Да ладно тебе, со мной все будет в порядке. Видел мой палец? – Я показываю безымянный палец, метка на котором сделала меня миссис Прикли навечно.
– Было больно?
– В моей жизни столько боли, что это – как укус комара.
И зачем я это говорю? Не хочу посвящать его в свой мир – в ту его часть, где все плесневеет и гниет.
– Ты болеешь, да?
– С чего ты взял?
– Когда мы играли, ты упала на спину и так сильно поморщилась, хотя приземлилась в сугроб … Мне показалось, тебе больно.
Мой милый, милый Питер. Ты не хочешь этого знать. Сид, не позволяй ему узнать.
– Нет, это просто судорога.
– Ты не обязана лгать мне, как Молли, чтобы защитить. Знаешь?
– Я не лгу. Все хорошо. Пока вы со мной, все будет хорошо.
– Это Доктор, да? Он что-то делает с тобой.
– Делал. Больше нет.
– Так ты… – его глаза расширяются, – ты получила, что хотела?
– Нет. Разве что на время.
– Как это было?
– Я видела его, Питер.
Он замирает.
– Я его видела.
– Все ощущалось реальным?
– Более чем.
Он опускает взгляд, надолго погружаясь в себя. И только мое прикосновение выводит его из забытья.
– Когда он предложил мне это, мне было пятнадцать. Я был один. Не мог ни с кем поделиться.
– Но ты сказал «нет».
– Но ты не представляешь, как сильно я хотел сказать «да». Я так скучал по нему. И пусть он был старше всего на семь лет, он был мне как отец. Всегда заботился, отвечал за меня перед родителями. Он находил, что сказать, когда, казалось бы, говорить уже не о чем и незачем.
– Ты знал его лучше, чем кто бы то ни было.
– Нет, – он качает головой. – Та, кто знала его лучше всех, больше не говорит со мной. Она больше не говорит. Знаю, он был ее любимчиком, и понимаю почему. Но неужели я не достоин, если не любви… то хотя бы милосердия?
– Ты достоин всего на свете.
Мне хочется взять его лицо в свои руки, но я не посмела бы, даже если бы мы были наедине.
– Но ты тоже любишь его, а не меня.
Питеру в плечо прилетает снежок.
– Хватит отдыхать, Арго! – кричит ему Нил. – Физкультура полезна для здоровья.
Нил берет его под руку и уводит лепить нового снеговика. Я так и не успеваю сказать ему главного: я люблю его. Не так, как Сида, но люблю.
19
– Как твоя спина?
Теперь я постоянно вижу жалость в глазах Кеннела. Она убивает меня быстрее, чем могла бы жестокость. На спине в последнее время я не сплю, но я не скажу ему, какую боль он мне причинил, – я просила ее. Я нуждалась в ней, и он дал ее мне, несмотря на все свои обеты.
– Все хорошо, Кеннел. Я способна это пережить. – Сажусь в кресло и для пущей убедительности откидываюсь на спинку. Это не больно. Почти. – Не удивлюсь, если ты топишь камин даже летом, – усмехаюсь я, глядя на то, как он разводит огонь. В его доме почти всегда горит камин. В его доме всегда тепло.
– Нужно развести как можно быстрее, иначе станет прохладно.
– А я думала, ты пригласил меня в спальню с иной целью.
Он бросает на меня недовольный взгляд. Я подавляю улыбку.
– Ты сегодня допоздна был в церкви?
Его брови поднимаются.
– Ты все еще в одеянии священника.
Он мигом осматривает себя, будто видит впервые.
– Да, я так часто ношу его, что уже не замечаю.
– Свою броню.
Он одаривает меня взглядом, полным сначала удивления, а потом признания – я попала в яблочко. Он оставляет кочергу в подставке и устраивается в кресле, не отводя глаз от языков пламени, я же не отвожу глаз от него. Внезапно жар камина просачивается через одежду, через кожу, так глубоко, что я и сама не подозревала, что во мне таятся такие глубины. Я сгорю в нем.
– Любишь огонь? – спрашиваю я.
– Да, мне нравится на него смотреть.
– Значит, если бы ад существовал, он бы тебе тоже понравился.
Он поворачивает голову, серые глаза чернеют.
– Ад существует. Но не тот, который ты представляешь.
– Я знаю, что это не преисподняя с пылающими котлами. Я живу в аду последние семь лет.
– Я тоже так думал в свое время.
– Неужели? Разве служение Богу не наградило тебя вечным спокойствием и одухотворенностью?
– Как ты и говорила, я не всегда был священником.
– Хотела бы я встретить тебя до того, как ты им стал.
– Когда я поступил в семинарию, тебе было одиннадцать.