Кеннел пристально изучает меня в свете камина. Сердце разрывается от мысли, что этой ночью я могла причинить ему боль, что я могла причинить ему вред. На миг он опускает взгляд на доску. Передвигает своего черного ферзя – шах и мат.
– Я тоже ни о чем не жалею, Флоренс.
Желудок скручивает. Я встаю на колени и приближаюсь к нему. Беру его лицо в свои руки.
– Я не успел отпустить тебе грехи.
– Я готова совершить следующие…
Я запускаю руки в его волосы, прижимаюсь своим лбом к его.
– Только знай, что в шахматах я хороша, и в следующий раз заставлю тебя надеть рубашку и надеру тебе задницу.
– Не сомневаюсь.
Я укладываю его на спину и сажусь сверху.
– Давай сыграем в игру. Я буду задавать вопросы и, если ты ответишь правдиво, поцелую тебя.
– Куда?
– Куда захочешь.
– Ладно.
– Во сколько лет ты впервые поцеловался?
– В шестнадцать.
– Ложь!
– Почему?
– Слишком поздно. Для тебя.
– За кого ты меня принимаешь? Я рос скромным юношей, и это был серьезный шаг для меня.
– И как ее звали?
– Это уже второй вопрос. – Он тычет в свою правую щеку, и я целую ее.
– Ну так как?
– Кажется, Дженни.
– Кажется, – усмехаюсь. – Серьезный шаг, говоришь?
– Мне не очень понравилось. Мы не знали, что делаем.
Я целую его в подбородок.
– Когда у тебя день рождения?
– Десятого февраля.
– Я поздравлю тебя, если… – Мне не нужно продолжать, мы оба знаем, что можем не дожить до февраля.
– Ты меня поздравишь, – решительно говорит он. Я хочу в это верить.
Он касается указательным пальцем своей ключицы, и я целую ее и провожу по ней языком. Он вздрагивает подо мной, закрывает глаза и сглатывает.
– Ладно, следующий вопрос. Кем бы ты стал, если бы не поступил в семинарию?
– Попробовал бы на следующий год.
– Хорошо, переформулируем. Кем бы ты стал, если бы священников не существовало?
– Кардиналом при Папе? – улыбается он. – Ладно, Флоренс, я понял. Наверное, учителем.
– Учителем чего?
Он указывает на грудь, и я целую.
– Музыки.
– Музыки? Ты играешь?
– Да, Флоренс, я играю. Играл очень долгое время.
– На чем же, кроме моего терпения?
– На пианино.
– Почему ты никогда не играешь тут?
– Знаю, что не захочу останавливаться… Ты задолжала мне три поцелуя.
Я спускаюсь ниже. Целую в грудь, в живот и в низ живота.
– Сколько языков ты знаешь?
– Четыре.
– А Ленни говорит, что пять.
– Леонард очень умный юноша, но во всем, что касается меня, он предпочитает прибегать к умышленному невежеству. Он посчитал английский.
– Почему ты зовешь его Леонард?
– Потому что однажды он должен им стать, если хочет быть священником.
– Друзья зовут его Ленни.
– Мы не друзья. Я его наставник. – Он выдыхает. – Как меня только ни называли за тридцать три года: Кенни, Кен, Нел. Все перекраивали меня на свой лад, но я ничто из этого. Сан – это бремя и ответственность. Священник должен обеими ногами стоять на земле, быть сильным в те времена, когда все остальные слабы, не сомневаться – прежде всего в том, кто он есть. И для этого ему, помимо прочего, нужно имя.
– Но разве Леонард не прав? Ты говоришь по-английски.
– То, что достается без усилий, не считается.
– Какие еще языки ты знаешь?
Он выжидающе смотрит на меня. Улыбаясь, я прикусываю его плечо и касаюсь губами.
– Латынь, итальянский, французский и ирландский.
– Ирландский?
– Мои бабушка и дедушка часто говорили на нем, пока мы жили вместе, я успел нахвататься. И, несмотря ни на что, я учил его позже, уже сам. Мне нравится, как он звучит.
– Скажи мне что-нибудь на ирландском.
– Is breа́ liom tú an oiread sin gortaíonn sе́.
– Мне лучше не знать, что это значит.
– Ты уже знаешь.
Я дарю ему нежный, почти невесомый поцелуй в губы.
– Есть что-то такое в этом мире, чего ты не умеешь?
Он смеется таким опьяняющим открытым смехом, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закрыть его рот долгим поцелуем.
– Много чего. Я не умею плавать и ездить на велосипеде, не разбираюсь в моде, отвратительно готовлю и – никому не говори – я ужасен в технике.
– В технике?
– Компьютеры, планшеты, телефоны. Я совершенно ничего в этом не понимаю. Единственная машина, с которой мне удалось подружиться, – «Шевроле Камаро», и то только потому, что ей больше полувека и я вынужден ездить на ней уже пять лет.
– Откуда она у тебя?
– Йенс отдал ее мне. Хотел, чтобы я выезжал в город.
– Вербовал новых членов для общины?
Он кивает. Я поднимаю его руку и целую ладонь.
– Что ты подумал, когда впервые услышал мой голос в трубке?
– Что он довольно мягкий. Я представлял его иначе. И тебя тоже.
– Выше?
– В том числе.
Я целую его в шею, ощущая, как бьется пульс.
– Как же?
– Учитывая, что я знал, мне казалось, ты более… жесткая.
– Ты даже не представляешь, насколько жесткой я могу быть.
Я кусаю его за мочку уха.
– Если ты не заметил, я напрашиваюсь на комплименты.
– Я заметил.
– Тогда ответь, что ты подумал, когда увидел меня впервые?
Выражение его лица становится блаженным, одухотворенным.
– Какая прекрасная разбитая душа.
– Ложь.
– Нет. Я увидел это в твоих глазах. Тебя всегда выдают глаза, как и всех хороших людей. Но еще ни у кого я не видел таких прекрасных глаз, как у тебя, Флоренс Вёрстайл.
Я спускаюсь ниже, оттягиваю его брюки и провожу языком внизу живота. По его телу пробегает дрожь, он запрокидывает голову, и из горла вырывается приглушенный стон. Ничто иное не отзывается во мне сильнее, чем этот звук, его прикрытые глаза, вздымающаяся грудь. Вот так просто я делаю этого сурового и холодного, как зимняя ночь, мужчину таким уязвимым, таким податливым, таким… слабым.
– Пытаешься усыпить мою бдительность? – хрипит он.
– А она тебе нужна?
– С тобой? Всегда.
Я прищуриваюсь.
– Какая твоя любимая поза в сексе?
– Я католический священник, Флоренс. Очевидно раком. Причем я всегда внизу.
Его смех разливается по мне теплом. Когда он затихает, я упираюсь подбородком ему в грудь, глядя в глаза. Он заправляет прядь мне за ухо.
– Это было преступлением, – шепчу я.
– Что?
– Делать тебя священником.
Он невесело усмехается.
– Можешь не верить, но все эти годы я нечасто думал о сексе.
– И даже в период твоей темной стороны?
– Особенно в тот период. Моя темная сторона не требовала секса или романтической привязанности, она хотела рабского повиновения, власти над их душами и насилия над их телами. Мне нравилось приносить им боль – не удовольствие. Я был не способен на секс, ведь он одна из форм проявления любви или попытка ее получить. Я желал лишь насилия. Но после случая, о котором я тебе рассказывал, я запер это внутри себя, подавил – и это правильно. Теперь я поступаю правильно. После встречи с тобой я все чаще об этом думаю.
– О насилии?
– О сексе.
– После встречи со мной, значит? А говоришь про прекрасную душу.
– Ты спросила про первую мысль. Не вторую.
Я дарю ему невинный поцелуй в лоб.
– И какая же была вторая?
– Я представил, как приглашаю тебя в свой кабинет и усаживаю на стол, а потом раздвигаю твои ноги и целую там, пока ты не начинаешь кричать и умолять меня. Потом я несу тебя к алтарю и беру у подножия креста на глазах у всех святых и самого Иисуса Христа. Я говорю им, что ты моя. Они верят.
Это признание – первобытное и животное – он произносит как молитву, и я на миг теряюсь, перестаю дышать. Вот так просто он делает меня уязвимой, податливой и слабой.
– Как жаль, что тебе не хватило смелости это сделать.
– Смелость здесь ни при чем.
– Твои обеты?
– Я нарушил их. И тебе даже не пришлось умолять. Дело не в этом.
– В чем же?
– Я не хочу подвергать тебя опасности.
– Да, именно поэтому ты скажешь, что мне пора идти. Пока не рассвело.
– Скажу. Через полчаса. – Он приподнимается на локтях, запускает руку в мои волосы. – Еще поцелуй… Еще немного, Флоренс.
– Решил отыграться на мне за все пятнадцать лет?
– Не притворяйся, что тебе это не нравится. К тому же я прошу ради тебя не ради секса.
– Не ради секса? – картинно возмущаюсь я. – Ну это просто оскорбление!
Я пытаюсь встать, но он притягивает меня обратно. Огонь в камине гаснет. Бледный свет луны освещает комнату. Он проводит по моей щеке, берет мою руку и целует ладонь, касается губами кончиков пальцев – меня словно пронзает чем-то острым.
– Флоренс…
– Да?
Он шепчет мое имя снова и снова, как молитву, и расстегивает пуговицу на рубашке. Еще одну и еще. Глаза изучают меня так, будто видят впервые. Чистое желание.
– Я попаду в ад, Флоренс.
– Не переживайте, преподобный. Мы будем там вместе.
21
Покидаю постель, пока он спит. Едва прикрытый одеялом, он выглядит как бог. Но не тот, в которого он верит. Его кожа отличается от кожи любого мужчины в Корке: слишком белая и нежная. В полумраке он светлее и тверже, точно сделан из мрамора. «Давид» Микеланджело. И тень, как праща[46], на плече. Чтобы убить меня? Может, поэтому он и верит в Бога? Такое совершенство не могло возникнуть само по себе.
Двигаюсь на цыпочках. Собираю одежду с пола и натягиваю на себя. Дрожащие колени. Разжижение мозгов. Трепет и страх. Восторг и ужас ненасытности. Все. Теперь он мой? Как поселиться у него под кожей? Украсть что-нибудь. Что-нибудь, что будет напоминать о нем. Об этой ночи. В комоде нахожу хлопковый платок. На нем вышита Дева Мария с младенцем на руках и слова: «От Мэри Вёрстайл преподобному Кеннелу». Он нравится Молли. Могу ли я забрать этот подарок? Не думаю.
Ради этого мужчины я предала то, во что верила столько лет. Впервые почувствовала что-то, ощутила, что имею на это право и что таким образом я не предам Сида. Знает ли он, как долго я боролась с собой, чтобы позволить случиться сегодняшней ночи? Как долго я убеждала себя, что поступаю правильно? Понимает ли он, что я отказалась от всего, что было мне дорого, ради того, чтобы быть с ним? Пусть даже одну ночь.