На лодыжке защелкивается браслет, цепь крепится к кресту. Я могу освободиться, но не хочу. Его боль – я должна ощущать ее, хотя бы какую-то ее часть. И Доктор знает, что я нуждаюсь в этом. Если не будет больно, то от меня ничего не останется, меня поглотит вина.
– Не забудьте помолиться, перед тем как лечь спать, чтобы этот человек получил свое искупление.
Звуки, запахи, лица – все плывет кругом. Его кровь – железный, тяжелый запах – стекает по кресту на мои руки. И я снова и снова слышу эти звуки: гвоздей, вбиваемых в его тело, хрипы из его груди.
– Флоренс…
Кто-то касается моего плеча. Я оборачиваюсь.
– Уходи!
– Я просил тебя не вмешиваться.
– Иди к черту! Молчи дальше – будь его марионеткой.
– Я отстегну тебя, и ты пойдешь со мной.
– Нет. Оставь…
Он тянется к моей ноге, но я отползаю – не позволяю дотронуться.
– Убирайся! Вон! Пошел вон!
Я не оставлю его. Скручиваюсь у креста. Его кровь. Такая густая и теплая. Капает, отсчитывая минуты его агонии.
Кеннел стоит в тишине пустого зала, смотря то ли на распятого Нила, то ли на меня. Когда он скрывается за дверью, я даю волю слезам. Нет, не слезам. Не только им. Я вою, как дикое животное.
– Что мне делать, Нил? Что мне делать?
Время останавливается. Время течет слишком быстро. Время…
Лицо Нила меняется: круглеет, светлеет, и на нем появляются веснушки. Оно становится лицом Сида Арго. Этот город распял и его. Забрал у меня…
– Прости, прости за все. Я не хотела… Я никогда не хотела тебе дурного.
От слез начинается мигрень, я ничего не вижу. Боль такая сильная, что хочется кричать, но я не имею на это права. Я пытаюсь… нет, я не пытаюсь. Капитуляция – единственный выход. Я могу только надеяться, что его грудь будет вздыматься, когда крест опустят на землю.
– Теперь он чист, – говорит Йенс спустя мучительную вечность, тенью нависая надо мной в рассветном мареве.
Я привстаю, поднимаю взгляд – взгляд, способный прожечь дыру, проткнуть насквозь. В негреющих, но ярких лучах солнца кажется, что его голова окружена нимбом. Но нет! Он не ангел и не дьявол. Сгусток ярости, что поглотит меня.
– Что ты такое?
– Мессия Господня.
Он достает из кармана ключ и отстегивает мою лодыжку.
Крест опускают.
Что сказать? Что сделать? Я проиграла. Мы проиграли, и Нил жестоко поплатился за это. Я боюсь касаться его, чтобы не сделать хуже. Боли слишком много – я не могу вздохнуть. Доктор покидает зал – знает, что победил, оставляя меня расхлебывать все, что сотворил, оставляя меня лужей, пеплом на полу наедине с измученным окровавленным телом.
Если бы Господь существовал, он не позволил бы этому случиться. Если он существует и позволяет это, я никогда не стану служить этому существу.
Я свободна, могу идти, но не хочу – я останусь с ним. В Индии вдова восходила на подготовленный погребальный костер подле тела мужа. Ее сжигали заживо, чтобы позволить их душам соединиться в другом мире. Такой же обряд существовал и в Северной Скандинавии. Некоторые женщины уходили добровольно, других принуждали. Если бы я могла, я бы ушла за ним… с ним. С Нилом. С Сидом. Без страха и сожаления. Если бы не Молли, я бы ушла…
Все в тумане, неподвижно, зыбко. Я на краю обрыва, и у меня перехватывает дыхание. Я беру кувшин – в нем совсем немного воды. Я испытываю мучительную жажду – стенки горла ощущаются как листы наждачки – но умываю его лицо. Тщетно пытаюсь привести в сознание. Если у него и есть пульс, я не могу его прощупать – мои конечности онемели. Моя душа онемела. В висках пульсирует. Я слышу, как бьется сердце в горле, но не слышу мыслей.
– Прошу, Нил, прошу…
Я стягиваю с себя свитер, в зале очень холодно, но я должна прикрыть его наготу, должна избавить от этого ужасного унижения. Ему все равно, но мне нет. Я буду бороться за него: его душу и тело. Кроме меня, никто этого не сделает.
Я не решаюсь снять венок – терновые шипы забрались глубоко под кожу. Глажу Нила по щекам. Когда-то у него было прекрасное мужественное лицо. В этом мужчине был стальной стержень, несгибаемая воля, неукротимая отвага. И они все еще там. Его не сломить. Нет, таким, как Доктор, никогда не сломить Нила. Они уничтожили сосуд. Лишь сосуд.
– Что мне делать? Что мне сделать?..
Кажется, его ресницы дрогнули. Я замираю в страхе спугнуть жизнь. Он открывает глаза, залитые кровью. Губы подрагивают. Он шепчет что-то, и я склоняюсь ко рту в попытке расслышать – нежно, осторожно. Слабая искра жизни. Не затушить бы.
– На обороте…
– Что? Я не понимаю. Тебе нельзя говорить. Молчи. Прошу. Нил, прошу… Я позову на помощь…
Его глаза закрываются.
Крест разбивает меня вдребезги.
Все заливает кровью. Его кровью.
Часть 4. Депрессия
Противоположности притягиваются. Это неправда.
Притягиваются схожести – тоже неправда.
Любовь, как и все остальное, требует золотой середины.
«Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга,
и чем-то отличаться, чтобы любить друг друга».
Не помню, кому принадлежит эта фраза
(не ставь мне за это двойку, Нил. Я не шучу!),
но она мне понравилась, и я ее запомнила.
Любовь – величайшее счастье и большое бремя.
Однажды Сид сказал, что счастья не бывает без боли.
Он был прав. Любовь – это боль.
Все сторонятся боли, как огня. Но если это любовь,
то будет больно. Все, что важно в жизни, есть боль.
Появление на свет – боль, взросление – боль,
развитие – боль, первый секс – боль.
В смерти нет боли, только в жизни.
Но также любовь – это покой.
И если двое находят золотую середину
между болью и покоем, это и есть истинная любовь.
1
Я не чувствую боли. Я не чувствую страха. Ничего не чувствую. Ничего не говорю. А возможно, я чувствую так много, что утопаю в себе, в бесконечном болоте застывающего цемента. Нет слова ни в одном языке мира, чтобы выразить ту боль и отчаяние, которые я пережила там, ползая на коленях у подножия креста, вымаливая спасения (у кого?) для любимого друга и дорогого мужа.
– Мы похороним его на кладбище со всеми сопутствующими ритуалами, – говорит Кеннел. Его руки, его идеальные руки пианиста сжимают Библию. Я хочу разорвать ее в клочья. Я хочу разорвать его в клочья. Но у меня нет сил. Сид, у меня ничего нет! – Йенс считает, что это будет хорошим завершением для праведника, которым он стал.
Мысленно я выбегаю на улицу и кричу. Кричу так долго, что срываю голос.
– Флоренс – вдова, и должна вернуться в отцовский дом, пока не будет готова снова стать женой.
Неужели я боготворила этого человека?
Молли – единственная живая душа, с которой я могу говорить. Она единственная, ради кого я дышу. На время моя маленькая Молли вынуждена стать старшей, и у нее это получается куда лучше, чем у меня: кормить, мыть, укладывать спать теперь ее забота.
– Я старшая. Как бы я хотела быть лучше в этом. – Я сжимаю ее тоненькое запястье.
– И будешь. Когда поешь, – каждый раз терпеливо отвечает она.
Но ее присутствие и забота не могут заполнить пустоту внутри. Всеобъемлющая, звенящая, бескрайняя пустота – весь мир сужается до стен спальни, до последних слов Нила: на обороте. Эта загадка не должна быть сложной – он знал, на что я способна. Была способна. Теперь я не могу даже поднять ложку – эта ноша слишком тяжела. Если бы не Молли и Хелен, я умерла бы голодной смертью – мой личный обряд сати. Но они поддерживают во мне жизнь: Молли – из любви, Хелен – из жалости. Но куда милосерднее было бы позволить мне умереть, на этот раз окончательно.
Говорят, бесы, которые охватили Нила, остались во мне болезнью души и тела. Кеннел пытается излечить мою агонию молитвами. Как жаль, что я не верю в Бога.
– Боже, прошу Тебя о нашем больном… Призри на страдания его души и тела и яви ему милосердие Твое. Позволь ему почувствовать величие Твоего человеколюбия и в здравии и радости вернуться к нормальной жизни. А пока он болен, укрепи в нем уверенность в Твоих отцовских планах и помоги покориться воле Твоей, а нам, его близким, помоги окружить его сердечной заботой и пониманием. О Господь Иисус, в Своей земной жизни Ты с готовностью отзывался на мольбы об исцелении; Тебе препоручаем мы нашего больного. Богородица, Больных Исцеление, окружи его Своей материнской заботой. Аминь.
Я так хотела, чтобы этот сильный и неприступный мужчина был у моих ног, поклонялся и принадлежал мне. Душой и телом. И вот он стоит на коленях у кровати, вымаливает мое прощение. Вымаливает прощение Господа за то, что сделал. Его руки сложены в молитве, и он шепчет эти слова. Раз за разом. Раз за разом. Неужели не понимает, что это приносит мне еще большую боль?
– Прошу, услышь меня. Флоренс… Послушай.
– С удовольствием, если ты помолчишь.
Он поднимает голову – я говорю с ним впервые за несколько дней.
– Я сделаю все, чтобы Нила похоронили как положено, чтобы его душа обрела покой. Я глубоко уважал этого человека. Клянусь! Это правда. Но у меня не было выбора. Мне не оставили выбора.
– Слишком рано. Вы заставили его обрести покой слишком рано.
Он садится на кровать, смачивает тряпку в холодной воде – капли тихо падают на пол – и кладет мне на лоб. Он склоняется над моим ухом так низко, что я ощущаю горячее дыхание.
– Он мог бежать, но не хотел.
Кеннел пытается дотронуться, но я отбрасываю его руку.
– Он знал, что, если сбежит, Доктор придет за тобой. Он хотел воссоединиться с женой. Он сделал свой выбор, и мы должны уважать его.
– Что?
Он берет мою ладонь и касается губами, спускается до запястья.