– Йенс, – голос Кеннела вытягивает его из накрывающей пелены безумия. – Мы можем спасти ее. Мы должны спасти ее.
Поразмыслив, Доктор кивает, позволяя преподобному взять все в свои руки.
– Нам нужно как можно больше воды и песка! Используйте снег! – громогласно приказывает Кеннел. – И поживее!
Все выбегают на улицу, и мы остаемся наедине с Йенсом. Охваченный совершенным бешенством, он берет меня за волосы и протягивает по полу к окну.
– Оставь ее! – кричит Пит.
– Закрой пасть, иначе я брошу тебя в огонь.
Он склоняется надо мной.
– Если ты скажешь, кто это сделал, твоя смерть будет безболезненной, – шипит он мне на ухо.
Я усмехаюсь через унижение и боль.
– Теперь это похоже на то, чем является…
Он резко запрокидывает мою голову. В шее что-то хрустит.
– Если ты считаешь, что это спасет тебя, то ты ошибаешься. – Он с такой силой тянет за волосы, так сжимает подбородок, что я не могу сдержать стона. – Мы продолжим завтра. Я прикажу выкопать такую глубокую могилу, что, когда я положу тебя в нее и заживо закопаю, никто не услышит, как ты будешь кричать и молить о пощаде. Тебя не спасет даже Господь Бог, потому что теперь он – это я.
– Как и всегда.
Он тащит нас с Питом за собой, как тряпичных кукол.
Темноту вечера разрезает пламя – животное, дикое, горячее. Оно занялось до самого неба. Церковь Святого Евстафия – большое добротное бело-серое здание с витражными окнами, символ многолетнего угнетения и свободы – горит в огне, который навечно сжирает все, что было мне дорого, что было дорого Патрику. Крест падает с крыши и с грохотом ударяется о холодную землю. Крыша проваливается в огонь. Все рассыпается, как карточный домик. Черные клубы дыма поднимаются в небо с каким-то горьким, жестоким торжеством, наполняя воздух зловонием. Я ненавижу это место и люблю, так же как когда-то ненавидела и любила Патрика. Что бы он сказал, увидев, как пылает детище всей его жизни? Боюсь, это разбило бы ему сердце. Папа…
– Нравится? – спрашивает Йенс.
Суматоха, спешка, гам и гул – горожане во главе с Кеннелом пытаются потушить огонь, но церковь уже не спасти. Снега почти не осталось. Чтобы закрыть эти адские врата, понадобится в одночасье осушить все колодцы Корка. Йенс сам вырыл себе могилу. И он выроет ее для меня. Но это будет завтра. А пока я, Питер и Доктор, подобно змеям, загипнотизированным движениями укротителя, наблюдаем за прекрасными и чудовищными языками пламени, которые превращают все в пепел. Он летит с неба и покрывает землю жутким ковром.
Говорят, смерть в огне самая страшная и мучительная, но сегодня огонь спас нас от погибели.
17
От церкви Святого Евстафия остается лишь фундамент. Не верится, что пламя, зародившееся от одной свечи, уничтожило такое могущественное здание.
Эту ночь я провожу без сна в холодной, удушающей пелене мыслей о предстоящем дне. На рассвете нас с Питом снова ведут в пристройку за церковью, а точнее, за тем, что от нее осталось. На этот раз нам не завязывают глаза – он убьет нас, даже если с небес спустится Господь Бог. Ямы – наши будущие могилы – уже вырыты, но их не две, а три. Три? Они нашли Молли. Они нашли ее?
Когда мы оказываемся на коленях у креста, двери открываются – скрип, шорох, шепот, – и Кеннел вводит связанного Тома.
– Он прятался в лесу, но мы нашли его. – Он толкает его на пол, к ногам Йенса. – Он единственный, кого не было вчера на собрании.
Доктор склоняется над ним и берет за подбородок.
– Зачем ты это сделал?
– Так мне сказал Бог.
– Совершенно очевидно, что ты не слышишь Господа – на ухо тебе шепчет дьявол, который приказал тебе сжечь церковь Святого Евстафия. И ты предстанешь перед судом вместе с ними.
Глаза Питера полны слез. Во рту пересыхает. Три могилы. И третья для него – для Томаса Милитанта, который решился подарить нам ночь жизни ценой своей. Имело ли это смысл?
– Сегодня ночью, после того как сгорела церковь, мне было видение, – говорит Йенс. – Бог не верит в этих людей, он позволил этому случиться, чтобы в очередной раз доказать, что они опасны. Он отвернется от общины, если они будут ее частью. Эти трое одержимы бесами, которых не изгнать ни молитвой, ни поркой – они принесли в город зло, и мы продолжим терпеть потери, пока они и бесы, что сидят в них, ходят по нашей земле, поэтому мы погребем их под ней.
Хелен подносит Йенсу револьвер.
– Йенс, прошу, давай поговорим! – Джонатан Арго встает с колен.
– Вернись на место.
– Ты не можешь забрать у меня второго сына.
– Я не забираю его – я его освобождаю.
Джонатан делает шаг, но Йенс наставляет на него револьвер.
– Разве ты слышишь Господа? – спрашивает он.
– Нет.
– Да, потому что его слышу я. – Доктор кладет палец на курок. – Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе[52]. Помнишь?
– Помню.
– Тогда оставь гордыню, Джонатан. Здесь всего одна пуля, но, если Богу будет угодно, она окажется в твоей голове или в моей. Сядь на место, Джонатан! Именно для этого мы собираемся – воспеть невинных и наказать виновных. Выяснить чистоту помыслов. Все будет так, как пожелает Господь. Сядь!
– Стреляй, Йенс! Я отдал тебе все. Все, что у меня было. И я был предан тебе как никто иной. Но я не могу смотреть на это. Девчонка. Где ее палец?
– Так было угодно Господу. Да, это может показаться жестоким, но порой Господь обязан быть жестоким.
Кеннел подается к Доктору и шепчет что-то на ухо.
– Я слышу Господа, Кеннел! Не ты. Оставь меня, – отмахивается тот и обращается к Джонатану: – Ты можешь занять место рядом с ними, если желаешь.
– Нет, отец, – говорит Питер. – Мама…
– О ней будет кому позаботиться.
– Это должен быть ты.
– Я полагаю, мистер Арго запутался, – говорит Йенс. – Прошу, Кеннел, выведи его на свежий воздух, чтобы его мысли пришли в порядок.
Кеннел пересекает зал, хватает подавленного Джонатана за плечо и уводит. Погруженный в глубокую задумчивость старший Арго внезапно молодеет, и в его лице проскакивает что-то, напоминающее Сида и Питера. Я знаю это чувство, когда не хочешь жить, но не имеешь права умирать. Я чувствовала то же самое, когда умер Сид, оставшись здесь ради Молли.
Когда Кеннел возвращается, Йенс наставляет револьвер на него.
– На колени. В первый ряд.
– Йенс?
– С тобой я разберусь позже. На колени в первый ряд.
Кеннел повинуется. Все в замешательстве, но никто не произносит ни слова, и Йенс, удовлетворенный восстановившимся порядком, начинает, погружаясь в какое-то безумное, дикое исступление:
– Да, Господь, мы предали тебя, приняв их к себе, но прости нас, ибо не ведали, что творим. Мы готовы отпустить души этих людей, чтобы они предстали перед судом твоим.
Я замечаю, что Пит шевелит руками, он сумел ослабить веревку. Если он согнется достаточно низко, чтобы продеть ноги по одной в арку связанных рук, то он сможет выбраться, подскочить к Доктору и затянуть веревку так туго, что эти несколько минут станут для него последними. Револьвер не выстрелит. Питера повалят на землю, но это подарит нам возможность спастись. Она же превратит его в убийцу. Я знаю, что значит быть убийцей, и Том знает. Мы живем с этим, но Пит не сможет. Он сделан из другого теста, как и Сид.
– Я продолжу так, как делаю всегда. Господь Бог, если ты видишь и слышишь нас, а я знаю, что так и есть, покажи свою благодать. Дай ответы на вопросы…
Ловлю движение из первого ряда.
Когда Питер оглядывается на меня, я качаю головой – его лицо вытягивается, искажается в удивлении.
– Выполняю ли я твои наказы? Достоин ли я места старейшины этой святой общины? Туда ли я веду свою семью? Достойны ли эти безбожники твоей милости?..
В его испуганном и одновременно сосредоточенном лице читается очевидный вопрос, но я молю его оставить попытки бороться, и он прислушивается. Он готов принять смерть вместе со мной? Он впервые слушает. Сид, он слушает!
– Если да – убей меня, и я предстану перед судом, если же нет, защити от погибели, и я передам их грешные души в твои руки.
В зале воцаряется мертвая тишина. Йенс нажимает на курок, и раздается выстрел оглушительной силы. Его мозги разлетаются по стенам. Тело падает, как срубленное дерево. Женский крик, шорох, топот ног, скрип петель, мельтешение и давка – все в ужасе покидают пристройку. В ужасе стать следующими.
Пит дрожит, у него трясется нижняя губа и проступает жилка на лбу. Он становится тем мальчишкой, с которым я говорила в церкви. Хочется обнять его и прижать к себе, закрыть от мира, как котенка, продрогшего на морозе.
– Все в порядке, Флоренс, – Сара подбегает ко мне и гладит по щеке. – Теперь ты в безопасности. Вы в безопасности.
Белоснежный квадрат колоратки светится в толпе. Он приближается.
– Порядок?
– Явно лучше, чем у этих двоих, – отвечает Том.
Сильные руки подхватывают нас с Питером и тянут прочь из пристройки. Все плывет, и я кусаю щеку, чтобы прийти в чувство. Я умерла? Кеннел тащит нас по голой аллее. Мы так много времени проводили здесь в разговорах и молчании с Патриком…
Он останавливается у «Камаро», открывает багажник и достает перочинный нож и ключи. Мои ключи с брелоком с надписью «Нью-Йорк». Я купила его в тот день, когда Филл принял меня на работу.
– От твоей машины, – говорит он мне. – Помнишь, где находится въездная табличка Корка?
Я неуверенно киваю.
– Флоренс, ты помнишь? – настаивает он.
– Да.
– Я оставил твою машину там. Я довезу вас.
– Освободи нас, – шепчу я. – Освободи меня!
Он перерезает веревки – они падают на землю. Я разминаю руки, растираю запястья, а потом влепляю Кеннелу такую пощечину, что он едва не охает. Повисает звенящая тишина. Пит с открытым ртом наблюдает за происходящим.