– Могу.
– Сколько лет на это потребуется, Кеннел?
– Нужно восстановить церковь и школу, чтобы наш будущий преподобный смог получить аттестат – это лет пять. Семинария – еще около шести-семи.
Я со стоном выдыхаю, пытаюсь закрыть лицо руками, но он не позволяет.
– Флоренс…
– Корк заслуживает быть в хороших руках. Какими когда-то были руки Патрика. Я оставляла его с тяжелым сердцем, но понимала, что это правильно.
– Ты любила его?
– Ты и без меня все знаешь.
– Не знаю.
– Кеннел…
– Скажи мне.
– Тебе это не нужно.
– Это нужно тебе. Я доказал свою преданность. Я сжег церковь ради тебя, убил ради тебя и сделал бы это снова.
Я замираю от того, как он это произносит, – как Сид, когда мы убили Милитанта.
– Он был моим отцом. Но Йенс думал, что это Нил.
В задумчивости у Кеннела на лбу залегают глубокие морщины.
– Как ты узнала, что это Патрик? Он сказал тебе?
– Я выяснила сама, прочитав дневник матери.
– Ты стыдилась этого?
– Нет. Но я обещала себе сохранить тайну. До сих пор кажется, что она принадлежит не только мне и может задеть кого-то. Но того, кого она могла задеть, уже нет в живых. Я хранила ее, потому что не хотела его отпускать. И тебя не хочу…
– Я оставлю все ради тебя.
– Не надо, – я упираюсь ему кулаком в грудь, – не сбрасывай на меня такую ответственность.
– Потому я и принимаю это решение за нас обоих. Ты знаешь.
Он сжимает мои запястья.
– Ты не готова. И я не знаю, будешь ли готова. Но знай, что я оставлю сан ради тебя, как только ты будешь готова. Если будешь. Делать это ради кого-то, кроме тебя, не имеет смысла.
Он склоняется к моему уху и тихо шепчет слова, которые я давно хотела услышать, но которые не позволяла ему сказать. Я даю волю слезам, хотя, скорее, это они дают ее мне – крупные соленые слезы катятся по щекам. Отталкиваю его от себя. Умру, если он будет рядом. Умру, если не будет.
– Уходи…
Пытаюсь спастись от него – клинок во мне по рукоять – чем дальше, тем уйти станет сложнее.
– Убирайся!
Он удерживает меня за руку, но я вырываюсь. Хватит меня истязать!
– Пусти!
– Не нужно, Флоренс. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так.
Он прижимает меня спиной к дверце машины и накрывает мои губы своими. Облегчение. Он забирает из меня все, что я пережила, и все, что хотела забыть, настойчиво проникает языком в мой рот, а телом вдавливает в машину, не позволяя пошевелиться.
Я верила, что нуждаюсь в Кеннеле больше, чем он во мне, что он переживет мой уход, не дрогнув, но теперь знаю, что этот могущественный и недосягаемый мужчина в моей власти. Он нуждается во мне, как в воздухе, и целует так, будто в этом поцелуе смысл его жизни, словно он может дышать только благодаря мне. Сколько бы мы ни противились друг другу, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый поцелуй всегда ощущались такими настоящими, такими нужными, такими… правильными.
– Я люблю тебя, Флоренс Вёрстайл, – прерывая поцелуй, говорит он. – Люблю тебя. Люблю. Люблю… Теперь ты позволишь мне это сказать? – Один поцелуй следует за другим. Он погибнет, если остановится. Я погибну, если он остановится. Он продолжает шептать мне в губы: – Я люблю тебя.
Когда он отстраняется, я открываю глаза и наконец выдыхаю. Он прижимает меня к груди.
– Ты знаешь, что это правильно…
Слышу, как быстро бьется его сердце.
– Для тебя так будет лучше…
Всхлипываю, как ребенок, и хватаюсь за его пиджак в попытке найти опору. Он покрывает поцелуями ладонь, которая лишилась безымянного пальца.
– Тебе нужно время. И Корку тоже. Я оставлю все, когда ты будешь готова. Когда город будет готов. Слышишь?
Со слезами я отпускаю его и все, что любила в Корке. Я отпускаю Нила. Отпускаю Джейн. Отпускаю Патрика. Отпускаю Сида, которого буду любить до последнего вздоха и после него. После стольких лет это… все еще больно. Почти такую же боль я испытала в тот миг в больнице, услышав крик миссис Арго, но тогда у меня была надежда. Больше у меня нет иллюзий.
– Is breа́ liom tú.
– Что это значит?
– Ты знаешь. – Он срывает с шеи шнурок с крестиком и вкладывает в мою ладонь. – Он твой, Флоренс, как и мое сердце.
– Оставь свое сердце себе.
– В нем так много тебя, что его едва ли можно назвать моим.
Он прижимает меня к себе, гладит по голове и шепчет на ухо, что любит меня на своем языке. Он так уязвим, когда говорит по-ирландски. Мне нравится это слышать, но это больно, словно он загоняет иглы мне под ногти. Сид, мы с ним никогда не будем вместе. Я никогда не буду счастлива. Лучше бы я умерла, Сид…
Его черты расплываются. Я поднимаюсь на цыпочках и целую его в щеку, в висок и снова в губы. Он отпускает меня. Физически, но не сердцем. Уходя, слышу его голос. Не оставляй меня. Не оставляй меня вот так. Пульс в ушах. Его запах…
Спрятанную машину нахожу за деревьями в лесу в нескольких сотнях футов от дороги. Оглядываю бардачок: все на месте, включая деньги, – я не останусь на обочине жизни. Выезжаю на дорогу, вижу в зеркале заднего вида «Шевроле Камаро» – черное пятно, блестящее в лучах солнца – и его одинокий силуэт. Сдерживаю слезы и прибавляю газу. Серость за окнами несется мимо все быстрее.
18
Запах и тепло Кеннела становятся совсем призрачными. Я перестаю всхлипывать и представляю, как беру себя в кулак. Молли не должна видеть меня такой. Если Кеннел защищает меня, то я обязана защищать ее. Она и без того напугана и в замешательстве.
Меня встречают все те же кованые ворота и здание из кирпича цвета летнего пляжа. Оно ничуть не изменилось, хотя я была здесь семь лет назад. На наконечнике треугольной крыши покоится распятие.
Когда я приезжала сюда в прошлый раз, монахини возились с землей, высаживали маки, но сейчас прохладно для работ в саду – все внутри. С наступлением морозов они заточены в этих стенах – нет причин покидать святую обитель. Шаги эхом отдаются по коридору. Меня встречает старшая монахиня и приглашает присоединиться к обеду за общим столом. Видимо, я выгляжу неважно, раньше она даже не пускала меня на порог. Я отказываюсь и говорю, что подожду в саду, пока они не закончат.
Прохожу по вымощенной тропинке вдоль старого здания и углубляюсь в аллею, деревья которой стали голыми и неприметными, тоненькие ветки похожи на птичьи лапы. Зимой в саду не на что посмотреть: огороженные грядки пустуют. Пристанище уныния и печали. Опускаюсь на ту самую скамейку, где семь лет назад сидела моя мать. Помню, я удивилась тому, как быстро она постарела. Боюсь, сейчас я не узнала бы ее вовсе. Если бы мне позволили хоть на минуту окунуться в чье-либо сознание, я без раздумий выбрала бы ее. Не могу простить ее, но, кажется, я ее понимаю. Она ушла, потому что не могла жить ни во внешнем мире, притворяясь, что все хорошо, ни в Корке, преследуемая призраками прошлого. После смерти отца, снедаемая виной и отчаянием, она не хотела жить вовсе, и уход в монастырь, чтобы не совершить греха самоубийства, правильный выбор для нее. Уйти дальше, чтобы не исчезнуть совсем. В какой-то степени это благородно, и я понимаю это. Но только умом. Не сердцем.
Когда она появляется в проеме черного входа, ноги сами поднимают меня со скамьи. Я цепенею, деревенею и перестаю дышать. Молли идет слишком прямо, напряженно, лицо сосредоточенно, но, увидев меня, останавливается как вкопанная, прищуривается, пытается разобраться, не мираж ли я. Слабо машу ей, и тогда ее лицо расплывается в улыбке. Она срывается с места и мчится ко мне. Я иду навстречу. Она едва не сбивает меня с ног, заключая в судорожные объятия, и я прижимаю ее к себе, вдыхая запах ее волос.
– Я думала, ты не приедешь. Думала, ты… – Она не решается продолжить, но мы знаем, что она имеет в виду. Она недалека от истины.
– Я здесь. Я с тобой.
Она отстраняется.
– Доктор?
– Он мертв.
– Ты убила его?
– Не совсем. Я расскажу позже.
– А Пит? А папа? Они живы?
– Да, с ними все хорошо.
– А Том и Ленни?
– Все здоровы.
– Значит, получилось?
– Получилось.
– Я хочу знать все-все!
– И узнаешь.
Она пытается взять меня за руку, но я не даюсь, и она замечает…
– Твой палец. Это сделал он? Это он сделал?
– Это не важно.
– Как это не важно?
– У меня осталось еще девять.
По ее щекам текут слезы.
– Прости меня. Я так виновата…
– Мы вместе. Остальное не имеет значения. С тобой хорошо обращались? Все в порядке?
Она долго не отвечает, пытается совладать со слезами.
– В комнатах сыро и холодно, каша невкусная, а под половицами скребутся крысы, но… но теперь все хорошо.
– Голодная?
– Нет. Мы пообедали.
Я привлекаю ее к себе и обнимаю. Так мы стоим несколько минут не в силах ни отпустить друг друга, ни что-либо сказать, а потом я замечаю силуэт – призрак далекого прошлого – не вижу лица, но чувствую, что это она.
Молли оборачивается.
– Это Луиза. Она заботилась обо мне все эти дни. Она говорит, что во внешнем мире у нее есть дочь. Она скучает по ней.
– Это тоже она тебе сказала?
– Нет. Я просто знаю. Я чувствовала то же самое, пока тебя не было.
– Дашь мне минутку?
– Зачем?
– Хочу поблагодарить ее за заботу о тебе. – Я достаю ключи. – Машина у ворот. Нужно взять ключ и…
– Я знаю, как работают ключи, – усмехается она, забирая брелок – позвякивая им, как новой игрушкой.
Я провожу по ее щеке, отпускаю, но на этот раз ненадолго.
Двигаюсь к черному входу, прислоняюсь к стене, глядя в глаза матери, все так же окруженные лучиками морщинок. Ее волосы совсем седые.
– Здравствуй, мама.
– Мы заботились о ней.
– Я всегда чувствовала, что в твоем уходе должен быть высший замысел.
– Он есть.
– Я больше не злюсь на тебя. Не так, как раньше.
– Я рада, что вы с Мэри воссоединились. Ты нужна ей.