имер, книга падает набок или рука кладет книгу набок. Затем мы проанализировали, с какой частотой при описании объекта участники повторяли одни и те же жесты. Мы обнаружили, что все носители НЖЯ первого и второго поколений использовали один и тот же жест для обозначения всех книг на всех видео. Напротив, пользующиеся домашними знаками люди использовали разные жесты в зависимости от видео, на которых были показаны книги. Возможно, вас это не удивит: в конце концов, носители домашних знаков не были знакомы, поэтому не следовало ожидать, что все они будут пользоваться одним и тем же набором жестов для описания книги. Но вас, как и меня, могло удивить, что один и тот же человек мог использовать разные жесты для обозначения книги на разных видео. Например, он мог вытянуть четыре пальца при обозначении книги, которую кто-то положил, и только два пальца при обозначении книги, которая упала сама. Носители НЖЯ в первом и втором поколениях использовали один и тот же знак рукой в обоих случаях. Последовательность в наименовании предмета, даже в пределах собственного словарного запаса, по-видимому, не возникает без давления со стороны языкового сообщества сверстников, которое имеет место среди носителей НЖЯ, но не у тех, кто использует домашние знаки4.
Свойства, требующие изучения. Третий тип языковых свойств – те, которые не развиваются ни у использовавших домашние знаки, ни у первой группы носителей НЖЯ, но развиваются у носителей НЖЯ следующих поколений. Лилия Риссман, одна из моих коллег, возглавила проект, в котором изучались языковые конструкции в страдательном залоге без действующего лица у взрослых никарагуанцев, общающихся при помощи домашних знаков, а также у носителей НЖЯ первого, второго и третьего поколений. При описании видео, на котором человек, показанный во весь рост, кладет книгу на бок, все участники, даже те, кто пользовался домашними знаками, изображали рукой С-образные жесты, как если бы они держали книгу, т. е. представление о книге, находящейся в руке, оказалось включенным в глагол (С-образный жест ДЕРЖАТЬ В РУКЕ). Напротив, при описании видео, на котором книга упала сама по себе, все участники использовали жест с выпрямленной ладонью, т. е. включали в глагол (жест ОБЪЕКТ) представление о книге самой по себе.
Существенная разница заключалась в том, как группы участников реагировали на третье видео, на котором была показана только рука человека, кладущего книгу набок. В английском языке, если мы хотим подчеркнуть, что нам не так важно, кто выполняет действие, мы можем воспользоваться страдательным залогом и сказать: «Книга была положена на стол». Носители НЖЯ второго и третьего поколений поступили подобным образом, используя два типа глаголов для описания события: глагол «класть» обозначался С-образным жестом ДЕРЖАТЬ В РУКЕ, а затем глагол «класть» передавался жестом ОБЪЕКТ (выпрямленная ладонь). В результате первый глагол выделяет человека, положившего книгу, а второй глагол выделяет саму книгу как объект, одновременно фокусируя внимание и на действующем лице, и на объекте действия. Важно отметить, что это была предпочтительная стратегия только для второго и третьего поколений носителей НЖЯ и только при описании видео, на котором рука перемещала книгу, а сам человек оставался за кадром. Мы видим, что пассивный залог, помогающий отвлечь внимание от действующего лица, начинает появляться в жестовом языке уже после того, как первое поколение носителей НЖЯ обучило второе. Второе поколение носителей НЖЯ видело, что представители первого поколения и люди, использующие домашние знаки, используют жесты ДЕРЖАТЬ В РУКЕ и ОБЪЕКТ в разных контекстах. Это позволило представителям второго поколения комбинировать оба жеста для описания новой ситуации, в которой фигура действующего лица отсутствует. Другими словами, этот эквивалент пассивного залога был введен в НЖЯ, когда второе поколение носителей языка училось у первого поколения, при том что сам язык еще не принял завершенную форму. Второе поколение носителей жестового языка стояло на плечах у первого поколения5.
До сих пор мы рассматривали шаги, предпринимаемые естественно возникающим языком на пути к тому, чтобы стать полноценным языком. Именно эти шаги доступны человеку, использующему домашние знаки, но создающему свой язык в одиночку. Многие свойства языка не могут быть воссозданы носителями домашних знаков без определенных сопутствующих условий: коммуникация между носителями языка приводит к лексической стабильности, которой нет в домашних знаках, а передача этого лексически стабильного языка от одного поколения к другому приводит к появлению новых грамматических возможностей, которых нет ни в домашних знаках, ни в жестах первого поколения носителей НЖЯ, как в случае со страдательным залогом без действующего лица. Заметим, что эти свойства языка не обнаруживаются в жестах, сопровождающих речь, ни при каких условиях, поскольку такие жесты (за исключением жестов-символов, являющихся, по сути, беззвучными словами) не обладают стабильностью формы и, следовательно, возможностью отодвинуть действующее лицо на второй план при помощи пассивного залога. Совместное использование единой системы общения и обучение этой системе – это факторы, которые превращают домашние знаки в полноценный язык.
Мы можем многое узнать о силах, формирующих язык, изучая такие языки, как НЖЯ, в процессе их возникновения в естественных условиях. Но реальный мир хаотичен, а это значит, что мы очень слабо контролируем обстоятельства возникновения того или иного языка. Мы не всегда можем сказать, что вызывает в языке изменения и что является их результатом. Искусственное воспроизведение появления нового языка в лаборатории может помочь нам определить, какие рычаги влияют на ход эволюции языка.
Саймон Кирби, британский когнитивист, заведующий кафедрой развития языка в Эдинбургском университете, был одним из первых, кто попытался экспериментально исследовать процесс возникновения языка. Он и его коллеги провели эксперимент, в ходе которого носителей английского языка попросили ознакомиться с несколькими «словами», представляющими собой случайную последовательность букв (например, «камоне», «гаку», «хокако») и привязанными к какому-либо изображению. Всего было двенадцать «слов» и двенадцать картинок. Изображения различались по двум параметрам: по форме (форма лимской фасоли с одним выступом, шипастая форма с тремя выступами и звездообразная форма с шестью выступами) и по фону (сплошной белый, сплошной черный, клетчатый, пятнистый). Учащиеся видели на экране компьютера каждое из двенадцати слов в виде текста в сочетании с различными картинками. Каждую пару слово-картинка им показывали шесть раз, и их задача состояла в том, чтобы выучить название для каждой картинки. Это был этап обучения.
Далее наступал этап общения. Два участника должны были при помощи компьютера обмениваться информацией об изученных словах: один из участников видел на экране изображение; он должен был вспомнить его название и отправить это название другому участнику, который, в свою очередь, должен был выбрать из шести изображений то, которое соответствовало бы этому названию. После каждого такого обмена пара узнавала, правильно ли они «общались», и если да, то они получали балл. Затем они менялись ролями.
Последним этапом был этап передачи. Названия, которые один из учащихся вводил в компьютер на этапе общения, использовались для обучения следующего «поколения» участников. Некоторые из названий были точно такими же, как те, что были представлены изначально, в то время как другие отличались от оригинальных. Это немного похоже на игру в испорченный телефон, где ошибки передаются следующему игроку. Этот процесс продолжался до тех пор, пока в эксперименте не сменилось шесть «поколений» участников.
Чтобы убедиться, что передача информации между разными участниками формировала процесс зарождения языка, Кирби и его коллеги провели эксперимент с еще одной группой людей. Все этапы обучения и общения для этой группы были такими же, кроме этапа передачи: вместо того чтобы передавать названия от одной пары участников к другой, экспериментаторы возвращали полученные названия той же паре – другими словами, одна и та же пара участников выполняла одно и то же задание шесть раз подряд.
Когда мы играем в испорченный телефон, мы оцениваем успех на основании того, осталось ли исходное сообщение таким же после того, как прошло через всех участников игры. В проведенном эксперименте группа, состоящая лишь из одного «поколения» участников, заметно обыграла группу из шести поколений. Участники первой группы не были идеальными, но после первого тура они воспроизводили названия, которые были намного ближе к первоначальным, чем в группах, в которых участники менялись. На самом деле, названия, которые давали группы с изменяющимся составом, все дальше и дальше удалялись от первоначальных – можно сказать, что с игрой в испорченный телефон они не справились.
Что же происходило с «языком» на протяжении шести «поколений» в группах с изменяющимся составом учащихся? Нужно признать, что их названия становились все более и более систематизированными и структурированными. Например, одна пара в этой группе пришла к разным обозначениям для каждой из трех фигур («эге» для лимской фасоли, «мега» для звезды и «гамена» для колючей формы) и разным обозначениям для каждого типа фона («ваву» для черного, «вава» для клетчатого, «вуву» для пятнистого и никакого названия для белого). Затем они систематически комбинировали эти ярлыки: «мега-вава» использовалось для обозначения формы звезды в клетку; «эге-вава» использовалось для обозначения формы лимской фасоли в клетку; а «эге-вуву» использовалось для обозначения формы пятнистой лимской фасоли. Не все пары в группах с изменяющимся составом проявили такую систематичность, но все они двигались в этом «композиционном» направлении