Глядя на картину, я вдруг вспоминаю, о чем Джейк говорил по пути сюда. Я слушала его вполуха, поэтому сама удивляюсь, как отчетливо его слова вспоминаются сейчас. Он говорил о том, почему в философии используются примеры того, как в большинстве случаев понимание и правда сочетают в себе не только уверенность и рациональное умозаключение, но и обобщение.
– Важнее всего, – сказал он, – объединить первое и второе.
Я смотрела в окошко на пробегающие мимо поля, следила, как мимо проносятся голые деревья.
– Такое объединение отражает работу нашего сознания, то, как мы функционируем и общаемся, наш разрыв между логикой, разумом и чем-то еще, что находится ближе к чувству или духу, – сказал он. – Сейчас я произнесу слово, от которого у тебя, наверное, волосы встанут дыбом. Но даже самые практичные из нас не в состоянии понять мир, опираясь только на разум – исключительно на разум. Поэтому приходится в поисках смысла опираться на символику.
Я покосилась на него, ни слова не говоря.
– И я сейчас имею в виду не только греков. Это довольно общее место и на Западе, и на Востоке. Универсальное.
– Говоря «символика», ты имеешь в виду…
– Аллегорию, – ответил он, – сложную метафору. Мы не просто оцениваем или признаем важность и действенность чего-то через опыт. С помощью символики мы принимаем, отвергаем и проводим различия. Символы так же важны для нашего познания жизни, нашего понимания существования и того, что имеет ценность, что достойно, как и математика и естествознание.
Учти, сейчас я говорю как ученый. Все то, о чем я сказал, является составной частью нашей способности познавать и принимать решения. Сам знаю, мои слова звучат слишком очевидно и слишком банально, но это любопытно.
Я снова смотрю на картину. У изображенного на ней существа некрасивое, невыразительное лицо. Длинные ногти опущены вниз, они мокрые, с них только что не капает. Вентилятор качается туда-сюда.
Рядом с картиной маленький грязный стеллаж. На нем много старых бумаг. Листы и листы. В основном там лежат рисунки. Я беру один, на толстой бумаге. За ним – еще один. На всех рисунках изображено одно и то же помещение – подвал. И на всех рисунках на месте печи разные фигуры. У одних волосы короткие, у других длинные. У одного рога. У некоторых есть груди, у других пенисы, у кого-то и то и другое. Но у всех длинные ногти и одинаковое застывшее выражение.
На каждой картине есть и ребенок. Обычно он нарисован в углу. Иногда в других местах – на земле, смотрит снизу вверх на большую фигуру. На одном рисунке ребенок в животе у женщины. На другом у женщины две головы, и одна из них – голова ребенка.
Я слышу наверху шаги. Тихие, мягкие. Мать Джейка? С чего я взяла, что она рисует здесь, внизу? Наверху снова слышатся шаги, они тяжелее.
Я снова слышу голоса. Два голоса. Почему я их слышу? Там, наверху, отец и мать Джейка. Они снова ссорятся.
Ну, может, и не ссорятся, может, это слишком сильно сказано. Во всяком случае, говорят они недружелюбно. О чем-то пылко спорят. Что-то не так. Они расстроены. Мне нужно подобраться ближе к решетке вентиляции. У стены напротив стоит ржавая банка из-под краски. Придвигаю ее к вентилятору. Встаю на нее, держась за стену, чтобы не упасть. Они разговаривают на кухне.
– Так дальше не может продолжаться.
– Это нерационально.
– Он потратил столько времени на то, чтобы туда попасть, и все только для того, чтобы уйти? Он от всего отказался. Конечно, я беспокоюсь.
– Ему нужна предсказуемость, что-то надежное. Он слишком много бывает один.
Неужели они говорят о Джейке? Я поднимаю руку повыше и привстаю на цыпочки.
– Ты все время говорила ему, чтобы он поступал как хочет.
– А что мне еще было говорить? Невозможно день за днем быть таким – застенчивым, интровертом… так что…
Что она говорит? Ничего не понимаю.
– Ему нужно выбраться из своей головы и жить дальше.
– Он ушел из лаборатории. Он сам так решил. Он вообще не должен был идти по этой стезе. Самое главное… – Дальше неразборчиво.
– Да, да. Знаю, он умный. Знаю. Но он вовсе не обязан идти этой дорогой.
– …работа, которую он способен выполнять. Удержаться на месте…
Бросил лабораторию? Значит, они говорят о Джейке? Что они имеют в виду?! Джейк по-прежнему работает в лаборатории! Разбирать слова становится труднее. Если бы можно было подняться повыше, подобраться поближе…
Банка скользит, я падаю и ударяюсь о стену. Голоса умолкают. Я замираю.
Вверху какой-то шорох. Не надо было сюда спускаться. Я не должна была подслушивать. Оборачиваюсь к лестнице, но там никого нет. Только полки с коробками, тусклый свет падает сверху. Я больше не слышу голосов, совсем не слышу. Все тихо. Я одна.
Меня охватывает ужасное чувство клаустрофобии. Что, если кто-то захлопнет крышку люка? Тогда я застряну здесь. Будет темно. Сама не знаю, что делать. Я встаю, мне даже думать об этом не хочется. Растираю колено, ушибленное о стену.
На обратном пути я замечаю на крышке люка замок, а на стене засов; когда крышка закрыта, лестницы не видно. Засов привинчен к стене рядом с лестницей, а замок – на днище крышки. Логичнее было бы приделать замок сверху, чтобы можно было запирать люк снаружи. Крышку люка можно открывать и закрывать с обеих сторон; либо толкать наверх, если вы в подвале, либо тянуть, если вы на площадке. Но запереть люк можно только снизу.
– Какова официальная причина смерти?
– Обильное кровотечение из колотых ран.
– Какой ужас!
– Мы считаем, что он истекал кровью несколько часов. Лежал в луже крови.
– Представляю, каково было наткнуться на него.
– Да уж. Кошмар. Такое не забудешь.
Когда я возвращаюсь в гостиную, там никого нет. Со стола все убрали, кроме моей десертной тарелки.
Осторожно заглядываю на кухню. Грязные тарелки составлены стопкой и сполоснуты, но не вымыты. В раковине много мутной воды. Из крана капает.
– Джейк! – зову я. Где он? Где все? Может быть, Джейк выносит остатки со стола в компост в сарае.
Я вижу лестницу, которая ведет на второй этаж. На ступеньках мягкий зеленый ковер. Стены обиты деревом. Снова фотографии. На многих запечатлена одна и та же пожилая пара. Все фотографии старые; здесь нет ни одной фотографии Джейка в детстве.
Джейк обещал показать мне второй этаж после ужина, так почему бы не осмотреть его сейчас? Поднимаюсь на площадку второго этажа; там есть окно. Выглядываю наружу, но на улице слишком темно и ничего не видно. Слева от меня дверь с маленькой стилизованной буквой «Д». Старая комната Джейка! Вхожу. Сажусь на кровать Джейка и озираюсь по сторонам. Много книг. Четыре стеллажа забиты сверху донизу. На каждом стеллаже – свечи. Кровать мягкая.
Покрывало именно такое, какое и ждешь увидеть на ферме – вязаное, домашнее. Кровать маловата для такого высокого парня; кроме того, она узкая, односпальная. Вытягиваю руки за спиной, ладонями вниз, и нажимаю на матрас, как будто покачиваю яблоко, опущенное в воду. Пружины поскрипывают, выдавая возраст и многолетнее использование. Старые пружины. Старый дом.
Я встаю. Прохожу мимо продавленного, но уютного с виду синего кресла. У окна стоит письменный стол. На нем почти ничего нет. Ручки и карандаши в стакане. Коричневый заварочный чайник. Несколько книг. Большие серебряные ножницы. Я выдвигаю верхний ящик стола. Там обычные вещи – вырезки, блокноты. И коричневый конверт. На нем многочисленные буквы «У». Почерк похож на почерк Джейка. Не в силах удержаться, я вскрываю конверт.
Внутри фотографии. Наверное, я не должна была их доставать. Это в самом деле меня не касается. Я перебираю их. Их штук двадцать или тридцать. Все сняты с близкого расстояния. Части тела. Колени. Локти. Пальцы. Много пальцев ног. Губы, зубы, десны. Несколько очень увеличенных снимков, только волосы и кожа, может быть, прыщи. Трудно сказать, принадлежит ли все одному человеку или разным. Кладу снимки обратно в конверт.
Я никогда не видела таких фотографий. Что это – своеобразные произведения искусства? Какая-нибудь инсталляция, подготовка к выставке? Джейк когда-то говорил, что увлекается фотографией и, помимо школы, занимался в художественной студии. Сказал, что у него есть хорошая камера, на которую он долго копил.
В комнате тоже много фотографий: пейзажи, цветы, деревья и люди. Лица все незнакомые. Единственный снимок Джейка, который я видела в доме, висит у печки; он еще уверял, что на снимке он сам в детстве. Но там не он. Я уверена, что на снимке не он. Значит, я никогда не видела ни одной фотографии Джейка. Он застенчив, да, я знаю, и все же…
Беру с полки фото в рамке. Светловолосая девушка. На голове у нее синяя бандана, завязанная спереди. Его подружка, с которой он встречался в старших классах школы? Она была сильно влюблена в него, во всяком случае, так утверждал Джейк, но для него их отношения значили совсем не то же, что для нее. Подношу фото к лицу, почти касаюсь его носом. Но Джейк говорил, что его школьная подружка была высокой брюнеткой. Девушка на снимке блондинка, как я, небольшого роста. Кто она?
На заднем плане я замечаю еще кое-кого. Это мужчина, но не Джейк. Он смотрит на девушку. Он как-то связан с ней. Он близко и смотрит на нее. Интересно, кто их снимал – Джейк? Я вздрагиваю, когда чья-то рука касается моего плеча.
Это не Джейк. Это его отец.
– Вы меня напугали! – говорю я.
– Извините. Я думал, вы здесь с Джейком.
Я ставлю снимок назад, на полку. Он падает на пол. Я нагибаюсь и поднимаю его.
Когда я снова оборачиваюсь к отцу Джейка, он улыбается. Он успел наклеить на лоб вторую полоску пластыря, над первой.
– Я вовсе не собирался вас пугать, только хотел проверить, все ли с вами в порядке. Вы дрожали.
– Со мной все в порядке. Наверное, немного замерзла. Я ждала Джейка. Я еще не видела его комнату и подумала… Неужели я правда дрожала?
– Мне так показалось со спины – да, немножко.