– Почему, собственно, я должна была удивиться? Почему?
– Мне просто любопытно, что ты подумала. Как по-твоему, там подходящее место для ребенка?
– Твои родители очень славные. Спасибо, что они меня пригласили. Мне понравился шнурок для очков у твоего отца. Такой милый, старомодный. Он хотел, чтобы мы у них заночевали.
– В самом деле?
– Да. Обещал утром сварить кофе.
– Они показались тебе счастливыми?
– Твои предки?
– Да, мне любопытно. Последнее время я часто о них думаю. Счастливы ли они? Им пришлось много пережить. Я беспокоюсь за них.
– По-моему, они неплохо справляются. Твоей маме определенно досталось, но отец ее всегда поддерживает.
Были ли они счастливы? Я не уверена. Его родители не показались мне откровенно несчастными. Правда, они ссорились – отчасти я их подслушала. И немного пикировались после ужина. Трудно сказать, что такое счастье. Мне показалось, что у них в самом деле что-то не так. Может быть, все связано с братом Джейка. Не знаю. Он сам говорил, что они испытывают сильный стресс.
Он дотрагивается до моей ноги:
– Я рад, что ты поехала со мной.
– Я тоже, – говорю я.
– Правда, для меня это много значит. Я давно уже хотел, чтобы ты увидела ферму.
Неожиданно он целует меня в шею. Я инстинктивно напрягаюсь, откидываюсь на спинку сиденья. Он склоняется ко мне, привлекает меня к себе. Его рука у меня под рубашкой, он гладит меня по груди поверх бюстгальтера – снизу вверх, сверху вниз. Гладит меня по голому животу, по боку, по пояснице.
Левой рукой он гладит меня по лицу, по щеке. Кладет ладонь мне на затылок, заправляет за ухо прядь волос. Моя голова падает на подголовник. Он целует меня в мочку уха, за ухом.
– Джейк, – говорю я.
Джейк отбрасывает мою куртку, задирает на мне рубашку. Мы останавливаемся, рубашка нам мешает. Он сдирает ее через голову, рубашка падает к моим ногам. Мне хорошо с ним. Его руки. Его лицо. Не надо бы мне… Особенно когда я думаю, как все закончить. Но сейчас мне хорошо с ним. Очень хорошо.
Он целует меня в шею над ключицей…
Может быть, сейчас еще рано. Не важно. Боже… Хочу только одного – чтобы он продолжал делать то, что он делает. Я хочу его поцеловать.
– Стеф… – шепчет он.
– Что?! – Я замираю.
Он стонет, целует меня в шею.
– Что ты сейчас сказал?
– Ничего.
Неужели он назвал меня «Стеф»? В самом деле? Я отстраняюсь, когда он начинает целовать меня в грудь. Закрываю глаза.
– Какого хрена?! – вдруг восклицает он.
Джейк напрягается, отшатывается от меня, а затем снова прижимается ко мне, закрывая меня собой. Меня пробирает дрожь. Он проводит ладонью по стеклу, стирая конденсат.
– Какого хрена? – громче повторяет он.
– Что? – Я нагибаюсь за рубашкой. – Что случилось?
– Ч-черт, – говорит он, по-прежнему прикрывая меня собой. – Как я и говорил, в школе кто-то есть. Сядь. Быстро! Надень рубашку. Скорее!
– Что?
– Не хочу тебя пугать. Одевайся! Он нас видит. Он подсматривал.
– Джейк, о чем ты говоришь?
– Он смотрит на нас!
Мне не по себе. У меня сосет под ложечкой.
– Не могу найти рубашку. Она где-то там, на полу.
– Когда я поднял голову и посмотрел поверх твоего плеча, я кое-кого увидел. Мужчину.
– Мужчину?
– Да. Он стоял у того окошка, вон там, не двигался, ничего не делал, просто смотрел прямо на машину, на нас. Он нас видел!
– Джейк, ты меня до смерти пугаешь. Мне это не нравится. Зачем он на нас смотрел?
– Не знаю, но это как-то неправильно. – Джейк ошеломлен и расстроен.
– Ты уверен, что там кто-то стоял? Я никого не вижу. – Я разворачиваюсь лицом к школе. Стараюсь сохранять спокойствие. Не хочу еще больше его расстраивать. Вижу окна, о которых он говорит. Но там никого нет. Никого и ничего. Если там кто-то и стоял, оттуда нас, конечно, видно.
– Я убежден! Я его видел! Он… пялился на нас. Наслаждался тем, что следил за нами. Извращенец!
Я нахожу рубашку и надеваю ее через голову. С выключенным мотором в машине стало холодно. Мне нужно снова надеть куртку.
– Расслабься. Наверное, ты был прав и там просто старый уборщик, которому скучно. Вряд ли сюда часто кто-то приезжает. Только и всего.
– Расслабиться? Нет, это ерунда какая-то. Он вовсе не тревожился за нас, не хотел проверить, все ли с нами в порядке. И скучно ему не было. Он пялился на нас!
– Что ты имеешь в виду?
– Он ухмылялся. Настоящий извращенец!
Я закрываю лицо руками и зажмуриваюсь.
– Джейк, мне все равно. Поехали отсюда!
– А мне не все равно. Он долбаный извращенец. Он не просто смотрел на нас, я уверен. Он совсем рехнулся. Получал удовольствие…
– Откуда ты знаешь?
– Я его видел. Я его знаю. Точнее, знаю таких, как он. Ему должно быть стыдно! Он даже помахал нам или что-то сделал рукой, как будто помахал. Он знает!
– Остынь. Не думаю, что он что-то делал. Да и как ты можешь быть в этом уверен?
– Нет, не могу забыть. Не могу. Прямо вижу его!
– Джейк, пожалуйста, поехали отсюда! Слушай, я тебя прошу! Пожалуйста!
– Сейчас я ему задам! Он не имеет никакого права!
– Что?! Нет! Даже не думай. Поехали! Мы уезжаем!
Я наклоняюсь вперед, но Джейк отбрасывает мою руку – совсем не нежно и не мягко. Он трясет головой. Он в ярости. Его глаза… Руки у него дрожат.
– Мы никуда не поедем, пока я с ним не поговорю. Так нельзя!
Никогда не видела Джейка в таком состоянии, даже близко. Он с силой отбрасывает мою руку. Мне нужно его успокоить.
– Джейк, опомнись! Посмотри на меня! Джейк!
– Мы никуда не поедем, пока я с ним не поговорю.
Я недоверчиво слежу за тем, как он распахивает свою дверцу. Что происходит? Что он делает? Я тянусь к нему, хватаю его за правую руку.
– Джейк! Сейчас метель! Возвращайся в машину. Не думай о нем. Джейк, серьезно, поехали отсюда!
– Жди меня здесь.
Он не просит, а приказывает. Не оборачиваясь, с силой захлопывает дверцу.
– Что? Как глупо, – говорю я в пустой, тихой машине. – Боже! – Я смотрю, как он поворачивает за угол и скрывается из вида. Проходит почти минута, прежде чем я обретаю способность двигаться. Что здесь произошло?
Я в недоумении. Ничего не понимаю. Думала, я лучше знаю Джейка; мне казалось, что я могу, по крайней мере, предсказать его настроение и реакцию. То, что сейчас происходит, совершенно ему не свойственно. И голос, и выражения… Обычно он не ругается.
Я понятия не имела, что он такой вспыльчивый.
Я слышала о вспыльчивых людях, которые вспыхивают как порох, о хамах на дороге и тому подобном. Видимо, у Джейка то же самое. И никакие мои доводы и просьбы не привели его в чувство, не подействовали на него. Он ушел один, без меня; он как будто меня не слышал.
Не понимаю, зачем ему понадобилось говорить с тем типом, или орать на него, или что он там собрался делать. Почему не оставить все как есть? Тот тип увидел машину перед школой, и ему стало любопытно, кто в ней. Вот и все. Я на его месте тоже бы полюбопытствовала.
Наверное, я просто не сознавала, что Джейк способен на такие эмоции. По-моему, именно этого мне и хотелось. Он никогда не показывал признаков эмоций. Никогда не вдавался в крайности. Вот почему мне так странно. Надо было пойти с ним. Хотя бы предложить. Тогда он, наверное, понял бы, как глупо врываться в школу.
Я нахожу куртку на полу перед задним сиденьем и надеваю ее. Надо было хотя бы попробовать его успокоить. Пошутить, например. Просто… все случилось очень быстро. Смотрю на школу, в ту сторону, куда ушел Джейк. Снег еще идет. И ветер… настоящая метель. Нам вообще не нужно было никуда ехать в такую погоду.
Понимаю, из-за чего он так расстроился. Он снял с меня рубашку. Мы собирались заняться сексом. Все бы получилось. Джейк чувствовал себя уязвимым. Из-за сознания своей уязвимости мы теряем способность рассуждать здраво. Но ведь без рубашки-то осталась я. А мне хотелось одного – уехать. Уехать отсюда. Так нам и надо было поступить.
Джейк заметил того типа. Если бы я подняла голову и увидела, что кто-то пялится на нас из окна школы, когда мы в таком виде, в таком положении, независимо от того, чем он там занимался, не исключено, что и я бы тоже вышла из себя. Особенно если бы тот тип оказался странным с виду. Я бы точно испугалась.
Кто он такой?
Ночной сторож? Уборщик, как предположил Джейк? Только это и имеет какой-то смысл, хотя кажется каким-то устаревшим.
Что за работа – ночной сторож? Ночь за ночью он здесь совершенно один. Особенно в такой школе. В безлюдном месте, где вокруг на много миль никого. Хотя… может быть, ему это нравится, может, он любит одиночество. Работать не спеша, в удобном для себя ритме. Просто делать свое дело. Никто не говорит ему, как и когда убираться. Лишь бы дело было сделано. Так приятно работать. За долгие годы у него накопились определенные привычки, и он все делает машинально, даже не задумываясь. И даже если кто-то оказывается рядом, уборщика, как правило, не замечают.
Да, в такой работе определенно что-то есть. Мне нравится не уборка помещения как таковая, а одиночество, уединение. Пусть он всю ночь на ногах, зато не приходится сталкиваться с учениками, не нужно видеть, как они беспечны, какие они грязнули, неряхи и свиньи. Правда, это ему известно лучше, чем кому-либо другому, потому что он прибирает за ними. Больше никто не изъявил такого желания.
Если бы я могла работать одна, наверное, я бы предпочла такую работу. Я в этом почти уверена. Никаких разговоров ни о чем, никаких обсуждений грядущих планов. Никто не подходит к твоему столу, чтобы донимать тебя вопросами. Делаешь свое дело, и все. Если бы я могла в основном работать одна и по-прежнему жила одна, все было бы проще. Все было бы гораздо естественнее.
И все-таки… один всю ночь, особенно в такой большой школе. От такой работы мурашки по коже. Я смотрю на школу. Во всем здании темно. Темно и тихо, как сейчас в машине.