Наверное, его мать коллекционирует декоративные статуэтки. В основном дети в замысловатых нарядах, в шляпах и сапожках. Кажется, фарфор. Некоторые фигурки собирают цветы. Некоторые несут охапки сена. Чем бы они ни занимались, им суждено это делать вечно.
В дальнем углу потрескивает дровяная печь. Я подхожу и становлюсь перед ней, поворачиваюсь, чтобы почувствовать тепло на спине.
– Обожаю огонь, – говорю я. – Уютно в холодную ночь.
Джейк садится на темно-бордовый диван напротив.
Мне приходит в голову одна мысль, и прежде чем я успеваю обдумать ее, выпаливаю:
– Твои родители знали, что мы приедем, верно? Они пригласили нас?
– Да. Мы общаемся.
За входом в эту комнату, за лестницей, виднеется поцарапанная, обшарпанная дверь. Она закрыта.
– Что в той стороне?
Джейк смотрит на меня так, словно я задала действительно глупый вопрос.
– Просто еще несколько комнат. А за той дверью – подвал.
– О, хорошо, – говорю я.
– Он еще не закончен. Просто отвратительная дыра в земле для водонагревателя и тому подобного. Мы им не пользуемся. Это пустая трата пространства. Внизу ничего нет.
– Дыра в земле?
– Просто забудь о нем. Он есть. И это не самое приятное место. Все. Пустяк.
Я слышу, как где-то наверху хлопает дверь. Смотрю на Джейка, проверяю, заметил ли он это, но он погружен в свои мысли, смотрит прямо перед собой, пристально, хотя, казалось бы, в пустоту.
– Откуда эти царапины на двери?
– С тех пор, как у нас была собака.
Я перехожу от плиты к стене с картинами и эскизами. Вижу, что на стене есть и несколько фотографий. Все черно-белые. В отличие от эскизов, все фотографии в рамках. На этих фотографиях никто не улыбается. У всех суровые лица. Посередине висит снимок молодой девушки лет четырнадцати, может, моложе. На ней белое платье, она позирует стоя. Снимок выцвел.
– А это кто? – спрашиваю я, дотрагиваясь до рамы.
Джейк не встает, но поднимает глаза от книги, которую взял с кофейного столика:
– Моя прабабушка. Она родилась в 1885 году или около того.
Худая и бледная. Выглядит застенчивой.
– Она не была счастливым человеком. У нее были проблемы.
Меня удивляет его тон. В нем слышится намек на несвойственное Джейку раздражение.
– Может, у нее была тяжелая жизнь? – предполагаю я.
– От ее проблем тяжело было всем. Ну, без разницы. Я даже не знаю, зачем мы до сих пор держим ее фото на виду. Это печальная история.
Мне хочется узнать о ней побольше, но я не спрашиваю.
– А это кто?
На фото ребенок, совсем малыш – года три-четыре.
– Не знаешь?
– Нет. Откуда мне знать?
– Это я.
Я наклоняюсь ближе, чтобы лучше рассмотреть.
– Что? Не верю. Это не можешь быть ты. Фотография слишком старая.
– Просто она черно-белая. Это я.
Мне сложно ему поверить. Ребенок стоит босиком на грязной дороге рядом с трехколесным велосипедом. У ребенка длинные волосы, и он пристально смотрит в камеру. Я приглядываюсь получше и чувствую, как мои внутренности сжимаются. Ребенок не похож на Джейка. Нисколечко. Он похож на маленькую девочку. Если точнее, на меня.
* * *
– Говорят, он почти перестал разговаривать.
– Перестал разговаривать?
– Общался без слов. Работал, но ничего не говорил. Из-за этого все чувствовали себя неловко. Я проходил мимо него в коридоре, здоровался, а он с огромным трудом смотрел мне прямо в глаза. Потом краснел, и вид у него делался отстраненный.
– Серьезно?
– Да, я как-то даже пожалел, что нанял его. И дело не в том, что он был некомпетентным. Все всегда было чисто и аккуратно. С работой он справлялся. Но дошло до того, что у меня появились подозрения, понимаешь? Я что-то почувствовал. Как будто он был не совсем нормальным.
– Получается, все было неспроста.
– Да, получается. Надо было действовать, что-то предпринять, прислушаться к своей интуиции.
– Не стоит судить задним числом. Мы не должны чувствовать себя виноватыми из-за действий одного человека. Дело не в нас. Мы-то нормальные люди. Дело только в нем.
– Верно. Хорошо, когда кто-то об этом напоминает.
– И что теперь?
– Постараемся все забыть. Найдем замену. Двинемся дальше.
* * *
Вот мы и за столом – к счастью, запахи весьма хороши. Сегодня мы пропустили обед, готовясь к этой трапезе. Я хотела проголодаться наверняка и добилась своего. Единственное, меня беспокоят головная боль и смутный металлический привкус во рту, который я ощущаю уже несколько дней. Он появляется, когда я ем определенные продукты, и, кажется, хуже всего с фруктами и овощами. Химический привкус. Понятия не имею, чем он вызван. Когда я замечаю его, то аппетит сразу пропадает, и я надеюсь, что на этот раз такого не случится.
Еще меня удивляет то, что мы так и не повстречались с родителями Джейка. Где же они? Стол накрыт. Еда на месте. Я слышу шарканье в другой комнате, вероятно, на кухне. Беру себе булочку, теплую булочку, разрываю ее пополам и намазываю сверху кусочком масла. Но не ем, осознавая, что я единственная, кто приступил к трапезе. Джейк просто сидит и ждет. Как же я проголодалась.
Я уже собираюсь снова спросить Джейка о родителях, когда дверь в прихожую открывается, и они входят в комнату, один за другим.
Я встаю, чтобы поздороваться.
– Садись, садись, – говорит его отец, махнув рукой. – Приятно познакомиться.
– Спасибо, что пригласили меня. Еда пахнет великолепно.
– Надеюсь, ты проголодалась, – говорит мама Джейка, усаживаясь. – Мы рады, что ты здесь.
Все происходит быстро. Никаких официальных представлений. Никаких рукопожатий. Теперь мы все здесь, за столом. Я думаю, это нормально. Меня интересуют родители Джейка. Могу сказать, что его отец сдержан, на грани отчуждения. А мама все время улыбается. Она не переставала улыбаться с тех пор, как появилась из кухни. Ни один из родителей Джейка не напоминает мне его в физическом смысле. Его мама более накрашена, чем я могла предположить. На ней так много косметики, что это немного меня тревожит. Я бы никогда не сказала об этом Джейку. Волосы у нее крашеные, черные как вороново крыло. Они резко контрастируют с напудренным белым лицом и красной помадой. Она также кажется немного уязвимой и хрупкой, как балансирующий на краю стола хрустальный бокал.
На ней старомодное синее бархатное платье с короткими рукавами и оборками из белого кружева вокруг шеи и манжет, как будто она только что с официального приема или собирается на него. Такие платья я нечасто вижу. Оно не соответствует сезону – подходит скорее для лета, чем для зимы – и для простого ужина выглядит слишком шикарно. На его фоне я кажусь одетой недостаточно формально. А еще она босиком. Ни обуви, ни носков, ни тапочек. Раскладывая салфетку на коленях, я мельком глянула под стол и заметила, что на большом пальце ее правой ноги не хватает ногтя. Остальные ногти на ногах выкрашены в красный цвет.
Отец Джейка одет в носки и кожаные тапочки, синие рабочие брюки и клетчатую рубашку с закатанными рукавами. На шее висят очки на шнурке. На лбу тонкий пластырь, как раз над левым глазом.
Еда передается по кругу. Мы приступаем.
– У меня проблемы с ушами, – объявляет мама Джейка. Я поднимаю глаза от тарелки. Мать Джейка смотрит прямо на меня, широко улыбаясь. Я слышу тиканье высоких напольных часов у стены позади стола.
– У тебя больше, чем проблема, – отвечает отец Джейка.
– Тиннитус, – говорит она, накрывая руку мужа своей. – Вот как это называется.
Я смотрю на Джейка, потом снова на его маму.
– Простите, – говорю я. – Тиннитус. Что это такое?
– Очень невеселая штука, – говорит отец Джейка. – Совсем невеселая.
– Да уж, – говорит его мать. – Я слышу шум в ушах. В голове. Не постоянно, но очень часто. Ровный шум на заднем плане жизни. Сначала думали, дело в ушной сере. Но она ни при чем.
– Это ужасно, – говорю я, снова глядя на Джейка. Ноль эмоций. Он продолжает запихивать еду в рот. – Кажется, я слышала о таком.
– И вообще, мой слух ухудшается. Это все взаимосвязано.
– Она все время просит меня повторить, – говорит отец.
Он потягивает вино. Я делаю то же самое.
– И еще голоса. Я слышу чей-то шепот.
Она опять широко улыбается. Я снова смотрю на Джейка, на этот раз пристальнее. Вглядываюсь в его лицо в поисках подсказок, но ничего не получаю. Он должен вмешаться, помочь мне. Но он молчит.
И именно тогда, когда я смотрю на Джейка, ожидая помощи, начинает звонить мой телефон. Мама Джейка подпрыгивает на стуле. Я чувствую, как к моему лицу приливает кровь. Нехорошо. Телефон в сумочке, которая лежит рядом со стулом.
Джейк наконец-то смотрит на меня.
– Простите, это мой телефон, – говорю я. – Думала, он сел.
– Опять твоя подруга? Она звонила весь вечер.
– Может, стоит ответить, – говорит мать Джейка. – Мы не возражаем. Если твоей подруге что-то нужно.
– Нет-нет. Ничего особенного.
– А вдруг наоборот, – говорит она.
Телефон продолжает звонить. Все молчат. После нескольких звонков он затихает.
– В любом случае, – говорит отец Джейка, – эти симптомы звучат хуже, чем есть на самом деле. – Он протягивает руку и снова касается руки жены. – Это совсем не то, что можно увидеть в кино.
Я слышу звуковой сигнал: получено голосовое сообщение. И еще одно. Я не хочу слушать эти сообщения. Но знаю, что мне придется это сделать. Я не могу игнорировать их вечно.
– Эти Шепоты, как я их называю, – говорит мать Джейка, – на самом деле не такие голоса, как ваши или мой. Они не говорят ничего вразумительного.
– Тяжело ей приходится, особенно ночью.
– Ночью хуже всего, – подтверждает она. – Я теперь почти не сплю.
– А когда она не спит, про отдых можно забыть. Всем.
Я безуспешно пытаюсь ухватиться за соломинку. Понятия не имею, что говорить: