В дальнем левом углу комнаты, у стены, стоит деревянный стол. Я не вижу стула. Рядом с ним – шкаф. Ничего замысловатого, просто высокий шкаф. Он похож на гроб, стоящий вертикально.
Я осторожно переступаю через слив и иду к дальней стене. Там тоже висят картины. Фотографии. Грязная кофейная чашка на столе. Столовые приборы на одного. Тарелка. Белая микроволновая печь. Я наклоняюсь, чтобы посмотреть на снимки. На одной из фотографий, приклеенных к стене, изображены мужчина и женщина. Пара. Или брат и сестра; они похожи. Мужчина старый. Он высокий, намного выше женщины. У нее прямые седые волосы. У обоих вытянутые лица. Ни один из них не улыбается. Не выглядит счастливым или грустным. Оцепенелые, невыразительные. Странно, что такое фото повесили на стену. Чьи-то родители?
На нескольких других фотографиях изображен мужчина. Он, кажется, не замечает, что его фотографируют, а если и замечает, то не подает вида. Его макушки на фотографии нет, она обрезана рамкой. На одном из снимков он сидит за столом, может, за этим самым. Он откидывается назад и закрывает лицо левой рукой. Качество не очень хорошее. Все фотографии размытые. Блеклые. Это, должно быть, он – тот самый человек, которого видел Джейк, тот самый, которого я видела в холле.
Я вглядываюсь внимательнее, изучая лицо на фотографиях. Его глаза печальны. Они мне знакомы. Что-то есть в его глазах.
Пульс учащается. Я это чувствую. Что он делал до нашего приезда? Он никак не мог знать, что мы или кто-то еще будем здесь. Я его не знаю.
В середине стола, кроме нескольких бумаг, лежит кусок ткани, скомканная тряпка. Сначала я ее даже не заметила. Теперь беру в руки. Она чистая и очень мягкая, как будто ее мыли сотни, тысячи раз.
Но нет. Это вовсе не тряпка. Когда я расправляю ее, то вижу, что это маленькая рубашка для ребенка. Светло-голубая в белый горошек. Один рукав порван. Я переворачиваю ее. В середине спины – крошечное пятнышко краски. Руки не держат, я роняю рубашку на пол. Я знаю ее. Горошек, пятно от краски. Мне все знакомо. У меня была точно такая же.
Это моя рубашка. Невероятно. Но так и есть. Моя детская вещь. Никаких сомнений. Как она оказалась здесь? По другую сторону стола стоит небольшая видеокамера. Она прикреплена к задней панели телевизора с помощью двух кабелей.
– Эй? – говорю я.
Я беру в руки камеру. Она старая, но довольно легкая. Я смотрю на телевизор и нажимаю кнопку включения. На экране помехи. Я хочу уйти. Мне это не нравится. Я хочу домой.
– Эй! – кричу я. – Джейк!
Осторожно кладу камеру обратно на стол. Нажимаю кнопку воспроизведения. Экран мигает. Теперь на нем уже не просто помехи. Наклоняюсь к телевизору. В кадре комната. Стена. Я что-то слышу. Нахожу кнопку громкости на телевизоре и включаю на полную. Это похоже на пение без слов или что-то в этом роде. И дыхание. Это он дышит? Комната. Та самая комната, в которой я нахожусь. Узнаю стену, фотографии и письменный стол. Оператор опускает камеру ниже, к полу.
Картинка движется, оператор выходит за дверь, идет по коридору. Я слышу его медленные шаги – кажется, он идет в резиновых сапогах по кафельному полу. Темп – методичный, обдуманный.
Оператор входит в большую комнату, которая кажется школьной библиотекой. Он движется целеустремленно, вперед, сквозь ряды общих столов, стеллажей и полок с книгами. В задней части есть окна. Оператор идет к ним. Окна длинные, с горизонтальными жалюзи от пола до потолка. Камера останавливается, замирает в полной неподвижности и продолжает запись.
Рука или что-то похожее на самом краю кадра сдвигает жалюзи влево. Те дребезжат. Камера поднимается и смотрит в окно. Снаружи стоит грузовик. Тот самый старый пикап на заднем дворе.
Его изображение в кадре увеличивается. Становится ближе, дрожит. Качество не ахти. В грузовике кто-то есть. Сидит на водительском месте. Похож на Джейка. Это Джейк? Нет, не может быть. Но он действительно похож на…
Запись резко обрывается. Опять громкие, припадочные помехи. От неожиданности я пугаюсь и вздрагиваю.
Надо выбираться отсюда. Немедленно.
Я быстро возвращаюсь к двери. Я не знаю, кто этот человек, что здесь происходит и где Джейк, но мне нужна помощь. Я не могу быть здесь. Я побегу обратно в город; мне все равно, даже если это займет всю ночь. Мне все равно, даже если я замерзну до полусмерти. Мне нужно с кем-то поговорить. Может, я смогу остановить кого-нибудь, когда вернусь на главную дорогу. Должны же там ездить хоть какие-то машины.
Мне нужна была помощь с тех пор, как я попала сюда.
Поворачиваю налево, потом направо. Иду быстро. Или пытаюсь. Я не могу идти так быстро, как хочу, как будто иду по мокрой грязи. В коридоре никого нет. Никаких признаков Джейка.
Я озираюсь. Темнота. Ничего. Я знаю, что это не так, что такого не может быть, но я чувствую себя одинокой. Это школа, суетливая и многолюдная в течение дня. Каждый шкафчик олицетворяет человека, жизнь, ребенка с интересами, друзьями и амбициями. Но сейчас это не значит совершенно ничего.
Школа – место, куда приходится ходить всем. Здесь есть потенциал. Школа – это будущее. Она с нетерпением стремится к чему-то: к прогрессу, росту, созреванию. Предполагается, что здесь безопасно, но сейчас все наоборот. Она похожа на тюрьму.
Дверь в конце коридора. Я могу вернуться к машине и надеяться, что Джейк возвратится, или попытаться выбраться на главную дорогу пешком. Может, Джейк уже в машине и ждет меня. В любом случае там я смогу перегруппироваться, что-нибудь придумать.
Прохожу мимо главного офиса и вижу, как на входных дверях что-то мерцает. Что? Это… цепь? Не может быть. Вот дверь, в которую я недавно вошла. Она самая. Ручки створок опутаны металлической цепью. На ней висит замок.
Кто-то запер вход. Изнутри.
Я поворачиваюсь и смотрю назад, в коридор. Если перестаю двигаться, не слышно ни звука. Тут тишина. Это та же самая дверь, через которую я вошла. Она была открыта. Теперь он ее запер. Это должен быть он. Я не понимаю, что происходит.
– Кто здесь? Кто здесь? Эй! Джейк! Пожалуйста!
Тишина. Я плохо себя чувствую. Это неправильно.
Упираюсь лбом в стекло на двери. Холодное. Закрываю глаза. Я просто хочу выбраться отсюда, вернуться в свою квартиру, в свою постель. Мне не следовало ехать с Джейком.
Смотрю в окно. Черный пикап все еще там. Где же он?
– Джейк!
Бегу под скрип собственных ботинок обратно по коридору, к окнам в передней части школы. Нет! Этого не может быть. Машина исчезла. Машины Джейка там нет. Я не понимаю. Он бы не оставил меня здесь, Джейк не мог так поступить. Поворачиваю и бегу назад по тому же коридору, мимо шкафчиков к двери, в которую вошла, – двери, которая теперь скована цепью.
– Кто здесь? Эй? Что тебе надо?
Я вижу это. Листок бумаги. Он застрял в одной из петель металлической цепи. Маленький, сложенный в несколько раз листок бумаги. Беру его, разворачиваю. У меня дрожат руки. Одна строчка неряшливым почерком:
Ежегодно в Америке совершается более 1 000 000 насильственных преступлений. Но что происходит в этой школе?
Я роняю листок и отступаю на шаг. Волна глубокого страха и паники захлестывает меня с головой. Он что-то сделал с Джейком. А теперь охотится за мной. Нужно убраться отсюда. Я должна перестать вопить. Мне нужно спрятаться. Я не должна кричать или шуметь. Он узнает, что я здесь, узнает, где я. Может, он видит меня прямо сейчас?
Мне нужно найти другое место. Только не в этом широком коридоре. Комната, письменный стол, под которым можно спрятаться.
Я что-то слышу. Шаги. Медленные. Резиновые сапоги ступают по полу. Звук доносится из другого коридора. Мне нужно спрятаться. Немедленно.
Я бегу прочь от лестницы, налево по коридору. Прохожу через двойные двери в большую комнату с сияющими торговыми автоматами в задней части и длинными столами – кафетерий. В передней части зала есть сцена. В дальнем конце – единственная дверь. Я пробегаю мимо столов к ней.
Она выходит на лестничную клетку. Мне нужно идти дальше, еще дальше. Единственный выход – подняться наверх. Подниматься приходится тихо, но пробуждается эхо. Я не понимаю, идет ли он за мной. Останавливаюсь на середине пролета и прислушиваюсь. Ничего не слышу. На этой лестнице нет окон. Я все еще чувствую тот же запах, химический запах. Здесь он еще сильнее. У меня болит голова.
Добравшись до лестничной площадки, я еще больше потею. Просто обливаюсь потом. Расстегиваю куртку. Справа от меня дверь; или можно подняться на третий этаж. Пытаюсь открыть дверь. Та не заперта, и я вхожу. Дверь закрывается за моей спиной.
Еще один широкий коридор со шкафчиками и классными комнатами. Слева фонтан с водой. Я и не подозревала, что так сильно хочу пить. Наклоняюсь, делаю глоток. Брызгаю водой на лицо и немного на затылок. Я запыхалась. Коридор наверху очень похож на тот, что внизу. Эти коридоры, эта школа – просто большой лабиринт. Ловушка.
Через систему оповещения начинает играть музыка.
Не очень громко. Старая песня в стиле кантри. Я ее знаю. Hey, Good Lookin’[10]. Та самая песня, которую играли по радио, когда мы с Джейком ехали на ферму. Та же самая.
В конце зала стоит длинная скамейка. Опускаюсь на колени и наполовину ложусь, наполовину приседаю за ней, на бок. Мне почти удается спрятаться. Пол твердый. Я смогу увидеть, если кто-нибудь войдет в дверь. Я наблюдаю за ней. Песня звучит до самого конца. Перерыв в одну-две секунды, а затем она начинается снова с самого начала. Пытаюсь закрыть уши, но все равно ее слышу. Я пытаюсь, но не могу больше сдерживаться. Я начинаю плакать.
До всего того, что происходит прямо сейчас, до сегодняшнего вечера, когда кто-то спрашивал меня о самом страшном событии, которое когда-либо со мной происходило, я рассказывала им одну и ту же историю. Историю про мисс Вил. Многие не понимают, что в ней страшного. Когда я дохожу до конца, они скучают, вид у них разочарованный. Я бы сказала, моя история не кинематографична. Она не душераздирающая, не напряженная, от нее не стынет в жилах кровь, красочных сцен и жестокости нет. Никто не станет вздрагивать от ужаса. Обычно я такого просто не боюсь. А вот то, что сбивает с толку, нарушает привычный порядок вещей, искажает и разрывает реальность – другое дело.