километров от истоков до места, где в Дунай впадает Марх, с точки зрения международного права — 2050 километров вплоть до Железных ворот, то есть старинной турецкой границы. Баварцы, придерживающиеся узкорегиональной точки зрения, полагают, что верхнее течение Дуная заканчивается у моста в Регенсбурге, они даже назвали в честь верхнего течения реки управляющее гидроэлектростанцией акционерное общество, для баварцев нижний Дунай — короткий отрезок между Регенсбургом и Пассау. В военной терминологии, утвердившейся в годы Первой мировой войны, когда речь шла о военном транспорте, верхним течением Дуная назывался отрезок между Регенсбургом и Тенью.
Осознавая хаотическую избыточность реальности, инженер Невекловский взвешивает, рассматривает, сопоставляет, связывает между собой, обобщает все изложенные классификационные гипотезы, хотя, с его точки зрения, то есть с точки зрения судоходства, «верхним течением Дуная» логично считать 659 километров, разделяющих место впадения Иллера и Вену. С 1910 по 1963 год, когда он перешёл в мир иной, Невекловский, занимавший с 1908 года пост руководителя речных работ в Линце и до 1925 года являвшийся «начальником Дуная» между Пухенау и Маутхаузеном, опубликовал в научных журналах свыше ста пятидесяти работ по этой теме, к которым следует прибавить лекции, выставки, статьи, появившиеся в других изданиях, и докторскую диссертацию; с 1952 по 1964 год (то есть через год после его смерти) в свет вышли три тома, памятник его жизни.
В этих трех томах есть все: история навигации с доримской до современной эпохи, маршруты и разновидности судов, лодок и пароходов, винтов и флоров, деталей и снаряжения лодок, их менявшиеся в веках и от региона к региону названия, характеристики различных притоков и их отличия, омуты и отмели, бесчисленные модели паромов и переправ, достоинства и недостатки различного типа древесины, используемой в судостроении; караваны судов, броды и переходы, лесосплав, обычаи лодочников и состав их команд, суеверия и речные саги, право взыскивать сборы, путешествия монархов и их посланников, стихи, песни, драмы и романы, рожденные речными водами.
Для Невекловского Obere Donau — универсальный Дунай, мир и одновременно его карта, все, включающее самое себя. Поскольку легче путешествовать по жизни, неся в кармане целый мир, инженер, заботясь о практических потребностях вечно спешащих путешественников, не забыл сжать три тома до тоненькой, но содержащей основные сведения книжицы объемом пятьдесят девять страниц, которую можно носить с собой. Инженер разделил, расклассифицировал, схематизировал, подразделил свою энциклопедию на главы и параграфы, сопроводил текст приложениями, указателями, иллюстрациями, географическими таблицами. Появившийся на свет в 1882 году, инженер питал страсть ко всеобщности, находился в плену у демона систематизации, правившего выдающимися философскими течениями XIX века; он был достойным эпигоном Гегеля и Клаузевица, он знал, что мир существует для того, чтобы быть упорядоченным, чтобы мысль связала воедино его разрозненные части. Сдавая в печать свое «всеобъемлющее изложение», инженер признается, что видит в этом «исполнение обязанности, возложенной на него судьбой».
Всякая всеобщность, в том числе гегелевская, — утверждал с проницательностью фанатика Кьеркегор, — смешит богов. Бывали столетия и культуры, в которых даже гениальная способность к спекулятивным рассуждениям, рождающая претензию разложить все по полочкам, вызывала лишь смех. Отдельные страницы Фомы Аквинского или Гегеля, как и Хайдеггера, не могут не вызвать улыбки. Комичность не умаляет величия Гегеля или Хайдеггера; всякая по- настоящему великая мысль стремится к всеобщности, и это стремление в своем величии включает и карикатуру, и самопародию.
Докторская диссертация и прибавившиеся к ней три тома представляют собой триумф достигшего всеобщности Невекловского: так бывает, когда неупорядоченность мира складывается в книгу и делится на категории. Невекловский придумывает как можно больше категорий, укрощает явления и выстраивает их в ряды, при этом он чрезвычайно внимателен к мельчайшим значимым деталям, к единичности неповторимого. В его трактате сказано о перемене погоды, о ветре, о неожиданных происшествиях, перечисляются несчастные случаи (приводящие или не приводящие к смерти), которые могут произойти на борту корабля, говорится о самоубийствах и об убийствах, о речных божествах, о бюстах 132 капитанов судов в Ульме и о посвященных каждому из них стихах; он описывает портреты святых покровителей мостов, сообщает, какое наказание предусмотрено для кока, если он пересолит суп, перечисляет имена лодочников, которые также держали трактиры, и места, где эти трактиры находились.
Будучи прилежным систематизатором, он приводит варианты произношения и написания слова Zille, обозначающего плоское судно (Zilln, Cillen, Zielen, Zülln, Züllen, Züln, Zullen, Zull, Szulle, Ziln, Zuin), и прочие бесчисленные технические термины; скрупулезный инженер указывает размеры различных видов судов, их грузоподъемность и водоизмещение. Многосторонний ученый оказывается внимательным историком, ибо стремление к всеобщности охватывает у него весь мир и его становление. Ему известно, что прошлое постоянно присутствует рядом, ведь во вселенной где-то странствуют, несомые светом, и сосуществуют образы всего, что когда-то произошло. Задача энциклопедиста — составить полный портрет; его Дунай — сосуществование всех событий, синхронное знание Всего. К примеру, он сообщает, что в 1552 году одиннадцать военных отрядов герцога Морица Саксонского спустились из Баварии на семидесяти плотах и что в конце прошлого века в районе Зальцбурга еще плавали сто тридцать-сто сорок простых лодок, еще шестьдесят — плавало по озеру Вольфганг, двадцать пять — по озеру Аттер, пять — по озеру Альтауссер, две или три — по озерам Грудль, Хальштеттер и Гмундер.
Терзавшийся из-за отсутствия «полноты» (в чем он честно признается), Невекловский страдал от тихой мании всеобщности; описывая путешествие из Линца в Вену, совершенное 13–14 марта 1645 года супругой Фердинанда III императрицей Марией, он перечисляет все пятьдесят два судна кортежа, всякий раз уточняя, для кого оно предназначалось — для первого камергера графа фон Кевенгюллера, для трех испанских фрейлин или для графини Вильеруаль, для духовника императрицы, для духовника герцога, для стульев и тех, кому предстояло их нести. Говоря о литературных произведениях, в которых описывается речное судоходство, он подчеркивает нелепости и технические неточности, невероятные факты, поэтические фантазии, несовместимые с научным подходом. Бумага, а значит и литература, обязана соответствовать миру, подобно рожденной воображением Борхеса карте империи; книга о верхнем течении Дуная должна идеально совпадать с Дунаем. Безжалостно разоблачая вранье поэтов, Невеловский бывает счастлив встретить среди муз не аристотелевское правдоподобие, которое он презирает, а правду: комментируя радиоспектакль по драме К. X. Ватцингера, транслировавшийся из студии в Линце 8 октября 1952 года и называвшийся «От лодок к пароходам», он торжественно заявляет: «Das Hörspiel almet Donauluft» («Спектакль наполнен воздухом Дуная»).
В систематические построения Невекловского то и дело проникает фрагментарность, забредают случайные подробности. Инженер с грустью отмечает, что межевой столб, установленный Каракаллой в трех милях от Пассау, бесследно исчез; в упорядоченный перечень вошедших в историю путешествий по реке, среди императорских флотилий и кораблей, перевозивших послов Высокой Порты, затесался поход «некоего Стефана Церера», который в 1528 году сел на корабль в Регенсбурге и спустился вниз по Дунаю.
Разумеется, Невекловский замечал, что порой выстроенное им здание начитает шататься; свирепый ветер неповторимой и ускользающей единичности перемешивает бумаги, разрывает нити, которыми они сшиты, — и тут врывается непосредственная, проживаемая каждое мгновение жизнь. Изучая жаргон и словарь лодочников, Невекловский, естественно, останавливается на существующих словарях, подробно о них рассказывает, комментирует, однако он не испытывает растерянности, а оказывается очарован анархическими заявлениями, содержащимися в опубликованной в 1819 году книге Й. А. Шультеса «Путешествия по Дунаю».
На двенадцатой странице первого тома Шультес сообщает, что взялся за составление лексикона лодочников, но оставил эту затею, потому что, чтобы выучить их язык, достаточно понаблюдать за тем, какие они выполняют действия и что при этом друг другу кричат, заглядывать всякую секунду в словарь нет никакой нужды. Растерянный Невекловский вдруг понимает, что, видя лишь жесты и лица, слушая раздающиеся на берегах реки звуки, можно действительно уловить слово, его неповторимый вкус и цвет, существующие во всей полноте в окружающем это слово ближайшем контексте, среди обменивающегося оскорблениями сброда (славу любителей крепко и много выпить подтверждают тревожные приказы императора и барочные проповеди заклеймившего этот грех Абрахама а Санта-Клара). Брань, непристойные жесты, лица, жаргон исчезли, их смыло речной водой, затянуло в омут времени; Шультес прекрасно понимал, что удержать их не под силу ни одному словарю, поэтому он и не стал тратить силы впустую. Наверняка Невекловский знал, что дунайский поток унесет и поглотит и его пять килограммов девятьсот граммов бумаги, рассказывающие о верхнем течении Дуная, но он мгновенно приходит в себя, загоняет обратно, в неизведанные воды своего сердца, нигилистическую дрожь и порицает Шультеса за то, что тот не завершил работу над словарем.
Невекловский надежно укрыт от доносящихся из ниоткуда порывов ветра; вся его достойная похвалы жизнь окружена и защищена 2164 страницами, она выросла внутри их, словно во дворе крепости, черная обложка и толстый том обернулись неприступной стеной, верой, что не разочарует и не предаст.
Преимущества инженера перед приверженцами иных культов неоспоримы. Верующий в Бога может внезапно почувствовать себя покинутым (подобное пережил на кресте даже Иисус), может увидеть, как вокруг него и под его ногами исчезает реальность. Праведный Хаим Коэн, позднее ставший в Израиле судьей, поехал в Освенцим, храня ортодоксальную веру своих отцов, но, когда он вернулся из Освенцима, его Бог оказался истреблен, печь крематория превратила его в пепел. Революция, коммунизм, мессианское искупление истории также могут стать богом, который предаст тебя или ко