— Неужели в России на самом деле так плохо относятся к черным?
— В России не знаю, а на Украине ужасно, — ответил Кабина и вздохнул. — То, что приключилось с Таней, Уильямом и Джессикой, типично для смешанных браков между украинками и африканцами. Я знаю много таких семей, которые еле ноги унесли с Украины и получили убежище кто в Канаде, кто в Америке, кто в Англии.
— А почему они не едут в Африку? — полюбопытствовал Мюррей.
— Вы будете удивлены, но в Африке эти семьи ожидают примерно те же мытарства, что и на Украине. Это в Америке брак между белой женщиной и черным мужчиной больше не сенсация, а в большинстве стран это все еще повод для преследования. Мою жену тоже называли негритянской подстилкой и заставили уйти с работы. Когда мы шли по двору, из окон в нас кидали пустыми консервными банками. В песочнице моему сыну проломили голову. Там на самом деле плохо, — заключил Кабина.
Мы вышли на улицу. Кабина сиял — он честно заработал бутылку водки. Таня тоже улыбалась, хотя за результатом интервью надо было прийти аж через две недели. Но никто из нас не сомневался в победе.
— Ох, как мы бухнем! — все время повторял Кабина.
Все сели ко мне в машину, и мы поехали из Роуздейла, где располагается центр по предоставлению политического убежища, в Манхэттен.
— Что вы собираетесь делать в Америке? — спросил я Таню.
— То, что я и сейчас делаю — стричь, — ответила Таня. — Выучу английский, открою когда-нибудь салон.
— А как относятся к Джессике в школе?
— Она счастлива. Ее там просто носят на руках. Не зная английского, она тем не менее стала лучшей в классе по математике. Учителя не могут ею нахвалиться. Знаете, несмотря ни на что, в Харькове все-таки было хорошо поставлено образование.
— Стоп! Стоп! — вдруг заорал Кабина. — Не видишь разве — мы ликерный проезжаем!
Я остановил машину и направился в магазин выполнять свое обещание.
— «Финляндию», пожалуйста! — крикнул мне Кабина, приоткрыв окно машины.
Таня и Джессика получили убежище. Мы с Кабиной иногда переговариваемся по телефону, но в ресторан до сих пор не ходили — то он занят, то я. Но мы еще бухнём за победу, ой как бухнём!
Беслик и Леван
Я не знаю, почему Айлин решила заговорить об этом после почти двенадцатилетней супружеской жизни. Ну молчу я во время секса, наверное, большинство мужиков молчат. И дело тут совсем не в том, что Айлин американка по рождению, а я стал американцем только после того, как принял присягу на верность США. Как будто если бы я занимался любовью с русской, то тарахтел бы во время этого дела на своем родном языке не переставая.
Мы сидели на кухне и пили чай. Было за полночь. Наш сын Крис спал в своей комнате. У него был насморк, он громко сопел и похрапывал. Айлин была в красивой ночной рубашке, а на мне болтались фланелевые пижамные штаны десятилетней давности.
— Неужели ты не можешь сказать хоть одно ласковое слово? — спросила Айлин. — Ну хотя бы «honey» или «baby», ну назвал бы зверьком каким-нибудь смешным, или птичкой симпатичной.
— Айлин, это будет неестественно. Ты думаешь, почему я с Крисом все время по-русски говорю? Да потому, что в моем английском отсутствует колоссальный слой — язык детства. Мне никто не пел на ночь колыбельных песен по-английски, воспитательница в детском саду не хвалила и не ругала меня по-английски, я не знаю детских считалок, загадок, слов, которыми дети называют обычные предметы. Если я начну притворяться американцем, общаясь с американским ребенком, он раскусит меня в два счета. А дети не любят лжеамериканцев, лжерусских, вообще всяких «лже». Почему же ты настаиваешь, чтобы я стал лжеамериканским любовником, говорил «baby», «honey»? Меня тошнит от этого. Клянусь, если бы ты, кончая, произнесла какое-нибудь русское слово с акцентом, у меня бы от возмущения пропала эрекция. И вообще — почему для тебя так важно, чтобы я что-то говорил?
— Не знаю. В фильмах все говорят ласковые слова друг другу. И мне бы хотелось услышать что-нибудь ласковое, хорошее.
— В американских фильмах во всех любовных сценах любовники одеты. Давай уже все делать, как в американских фильмах.
— А как бы русская женщина сейчас на моем месте намекнула тебе, что ей хочется секса?
— Наверное, взяла бы меня за руку и повела в спальню, ничего не говоря.
— Какие скромные русские девушки!
— Да уж скромнее американок. Настоящая русская на первом свидании ноги бы не расставила.
— Я сейчас обижусь.
— Для русской отношения важны, а не просто секс. Даже русские проститутки часто воспринимают мужчину не только как клиента, но и как человека. С ним дружат, иногда даже любят.
— Личный опыт?
— Нет, читал.
— В общем, русская блядь приличнее, чем порядочная американка. Fuck you, Boris!
Айлин взяла меня за руку и повела в спальню. Мы разделись, и Айлин сказала одну из пяти выученных ею русских фраз: «Я лублу тебья». Эрекции у меня как не бывало. Но тут, на мое счастье, зазвонил телефон. Часы показывали полвторого ночи.
Я поднял телефонную трубку и с притворным раздражением сказал: «Хеллоу».
— Здорово, Боря, — ответил мне звонящий из Москвы знаменитый артист Исаак Розен. — Тут ребят наших у вас взяли. Да ты знаешь одного — Беслика Бароева. Ты уж помоги, чем можешь. Запиши телефон человека, который в курсе дела. Позвони ему завтра утром.
Я не решился спросить Розена, какого черта он звонит мне посреди ночи. Когда открылся железный занавес и русские получили возможность приезжать в Америку, я столкнулся еще с одной чертой русского хамства. Русские звонили тогда, когда им было удобно. Им было наплевать, что в Америке ночь, а некоторые, казалось, даже не подозревали, что разница во времени между Москвой и Нью-Йорком составляет восемь часов.
Осетина Беслика я встречал несколько раз в Москве. Он приходил в эстрадную студию «Столица», где Исаак был художественным руководителем. Я не знал, по каким делам приходил туда Беслик — певцом или артистом он не был. Часто он сопровождал знаменитого криминального авторитета Роберта Папашвили, но кем он был в команде Роберта, я не знал. Однажды, находясь в офисе «Столицы», я зашел по малой нужде в туалет. Выхожу и вижу — по коридору идет Беслик. Протягивает мне руку для рукопожатия и вдруг отдергивает:
— Ты же только что в туалете был!
Я растерялся и сказал:
— Вообще-то, Беслик, я руки после посещения туалета мою.
Но Беслик не передумал, и рукопожатие не состоялось. Один раз я с Бесликом летел одним самолетом из Нью-Йорка в Москву, но наши места были в разных салонах, и общались мы мало. Беслик был громадного роста, со сломанным носом и нечистым лицом. Он выглядел да, наверное, и был свирепым бандитом.
В «Столице» я встречал очень разных людей: знаменитых артистов, певцов, конферансье, а также спортсменов — борцов, боксеров, хоккеистов. Ну и Роберта с Бесликом.
Я положил трубку и повернулся к Айлин.
— И кто же звонит в такое время? Судя по всему, кто-то важный из Москвы.
— Да, это был Розен.
— Скажи, а почему ты Розену позволяешь то, что никому другому не позволил бы?
— Много дел в России завязано на Розене, у него связи везде — от президента до самых крупных преступников.
— Так что, секса уже не будет? Тебя уже Розен трахнул?
— Айлин, ну почему ты опять должна все проговаривать?! Будет секс, будет. Только завтра, не сегодня.
— Какой ты глупый! Звонок русского мафиози забрал у тебя несколько минут счастья, а тебе все равно. Ну, допустим, заработаешь ты на этом деле несколько тысяч долларов. Что ты на них должен купить, чтобы получить столько же счастья, сколько тебе даст секс с женой, которая тебя любит?
— Но мне ведь надо кормить жену, которая меня любит! И ребенка, которого мы любим. Ведь ради вас я снимаю телефонную трубку в два часа ночи и не посылаю звонящего на хер. Ради вас я положил на алтарь еще одну ночь любви.
Айлин хрюкнула и повернулась лицом к стенке. Перед тем как заснуть, я услышал, как она проворчала:
— Нет, в России все еще понятия не имеют о часовых поясах! Долбаная страна!
К десяти часам утра я был в уголовном суде в Манхэттене. В предбаннике нашел Беслика, сделал вид, что очень рад его видеть. Беслик оборвал меня:
— Чего ты со мной первым здороваешься? Не видишь, вот человек сидит, с ним первым и здоровайся.
Беслик кивнул на маленького щуплого человечка лет пятидесяти, с тонкими усиками на щербатом лице. Я протянул руку, представился. Он протянул свою:
— Леван.
— Ты Левану в основном помогай, — сказал Беслик. — А меня уже во вторую очередь толкай.
— Беслик, у каждого должен быть свой адвокат. Я не имею права представлять вас обоих, мне судья не разрешит.
— Ну и где второй адвокат? — агрессивно спросил Беслик.
— Откуда я знаю? Мне ночью Исаак позвонил, попросил помочь. Я ведь уголовными делами не занимаюсь, пришел только на первое слушание, а там вам наймут настоящих уголовных адвокатов.
— Хули ты мне паришь? — нотой выше, чем хотелось бы, сказал Беслик. — Ты делай все что нужно, за бабки не беспокойся, но чтоб мы отсюда сегодня же вышли. И чтоб котел отдали и одежду. Котел уже, наверное, эти суки помыли — золотой «Ролекс». Ладно, хер с ним, с котлом.
Я сказал Беслику, что вернусь со вторым адвокатом. Позвонил связному, чей телефон дал мне Исаак, обрисовал ситуацию, сказал, что могу привести второго адвоката, но деньги нужны сразу. Договорились встретиться через час в моем офисе, который находится в пяти минутах ходьбы от уголовного суда.
— Сигарету дай, — потребовал Леван перед тем, как я вышел.
Я дал.
Придя в офис, начал звонить знакомым уголовным адвокатам. Наконец нашел свободного — толстяка Хайми. Хайми был средним адвокатом, никаких громких дел никогда не вел, но тем не менее в нашем здании — а у нас почти все помещения занимают адвокаты — считался надежной рабочей лошадью. Хайми запросил за поход в суд пятьсот долларов.