— А что с этим делать будем? — ласково спросил Мишаня.
— Мишаня, «это» мы сейчас отвезем обратно в офис, потому что именно на этот пистолет у меня только нью-йоркская лицензия.
— А какого хрена ты его с собой брал?
— Совершенно забыл о нем, Мишаня. Но с ним я дальше никуда не поеду. Остановят случайно, найдут — и тебе срок, и мне.
— А мне почему?
— Мишаня, тебе будет стоит тысяч двадцать, чтобы объяснить прокурору, что тебе срок давать не надо. Если ты до сегодняшнего дня был кристально чист перед законом, то, вполне возможно, твоему адвокату удастся тебя отмазать.
— Но тебя ждут.
— Мишаня, я же сказал, что ни тебе, ни мне рисковать нельзя. Мы должны отвезти пистолет ко мне в офис.
— Сиди здесь, — сказал Мишаня и пошел к телефону-автомату, висевшему на одиноком здании.
Через минуту он вернулся, и мы оба сели в машину. Мишаня вынул все патроны из магазина, убедился, что в стволе тоже пусто, и отдал пистолет мне.
— Продолжаем путь, — сказал он. — А остановят, выпутывайся как знаешь.
Мишаня открыл окно, выбросил патроны на пустырь, завел мотор, и мы поехали. Мишаня вел машину очень аккуратно, не обгонял, не пытался проскочить перекресток на желтый свет, ни на одну милю не превышал установленной скорости. Минут через пятнадцать мы были в ресторане «Сказка», расположенном в графстве Берген штата Нью-Джерси.
Ресторан был пустой, только за одним столом сидели четверо мужчин среднего возраста — лет пятьдесят каждому. Мишаня подвел меня к столу и представил.
— Здоров, адвокат, — сказал один из сидящих.
Он был абсолютно лыс и безбров. Маленький рот, крупный нос. На нем был дорогой итальянский свитер с именем дизайнера через всю грудь. Свитер обтягивал солидный живот. На мизинце сверкнул золотой перстень с бриллиантом, а на руке золотой Vacheron Constantin.
— Здравствуйте, — ответил я.
— Ты хотел с нами встретиться, — сказал второй, на левой руке которого красовался Patek Philippe из красного золота.
На его спортивной сухощавой фигуре прекрасно сидел дорогой серый костюм, из-под которого белела дорогая рубашка без галстука, но с запонками. Густые седые волосы красиво пострижены.
— Я хотел встретиться только с одним человеком.
— И с кем же из нас ты хотел встретиться? Ты знаешь в лицо того, с кем хотел встретиться? — спросил третий, в спортивной куртке, надетой поверх фланелевой рубашки.
— Да, я знаю в лицо человека, с которым хотел встретиться. Он сидит слева от вас.
— Говори, зачем пришел, — сказал четвертый.
Он был в темно-синем блейзере поверх черной рубашки. Три верхние пуговицы рубашки расстегнуты, и на шее виднелась массивная золотая цепь с затейливым медальоном.
Четвертый и был Бурят. Его фотографии часто публиковались в газетах. Гладко выбрит, лицо треугольное, подбородка почти нет. Глаза большие, выпуклые. Как такой человек мог повелевать сотнями людей, как его могли бояться самые сильные качки, самые крутые бандиты, самые богатые бизнесмены?
— Я пришел, потому что Беслик Бароев устроил мне и моей семье беспредел. Вообще я хотел лично с вами поговорить на эту тему.
— Слушай, не наглей. Ты хотел со мной поговорить, я согласился. Теперь ты ставишь мне условия. Не хочешь говорить — катись, тебя Мишаня назад отвезет.
— Я думал, адвокаты умнее, — сказал Лысый. — Вот ты хотел с Константин Игнатьевичем поговорить, значит, ты уважаешь его мнение и авторитет. Правильно?
— Правильно.
— Идем дальше. Константин Игнатьевич начал с тобой разговор в нашем присутствии, а тебе это не понравилось. Значит, ты ни во что не ставишь его решения и авторитет. Логично?
— Смотря как посмотреть. Константин Игнатьевич ведь еще не знал, о чем я с ним собираюсь говорить. Но в том, что вы говорите, логика есть.
— Дипломат ты гребаный. Ты знаешь, что тебе за эту дипломатию полагалось бы в другом месте и в другое время?
— Нет.
— Ну и не надо тебе этого знать, — продолжал урок Лысый. — Но знай, у меня уже сложилось определенное мнение о тебе, и тебе трудно будет меня переубедить в том, что беспредельщик не ты, а Беслик.
— Ладно, Левочка, пусть выскажется, — сказал Бурят. — Ну так в чем беспредельничал Бес?
Я рассказал Буряту и его компании, как я спас Беслика от тюрьмы, как я приютил его и как он угрожает мне и моей жене. Никто из них во время моего рассказа не ахал и не всплескивал руками. Лица у всех четверых ничего не выражали. Когда я закончил рассказ, Бурят спросил:
— Тебя Беслик просил выступать на суде?
— Меня просил помочь ему Исаак Розен. Беслик просил меня и других своих адвокатов вытащить его из тюрьмы, говорил, что больше он сидеть там не может. Конкретно выступить с теми заявлениями, которые я сделал, меня никто не просил — ни Исаак, ни Беслик, но я отнесся к просьбе Исаака серьезно.
— Значит, Беслик не просил тебя выступать на суде, — подытожил Бурят.
— Константин Игнатьевич, ни Беслик, ни я, ни прокурор, ни сам судья не могли предположить, что события будут разворачиваться именно таким образом, — не сдавался я. — Помочь — значит помочь, чем можешь, в тех конкретных условиях, которые сложились на тот момент. Наступил момент во время судебного заседания, когда я понял, что могу что-то сделать для Беслика.
— Гриша, что скажешь? — обратился Бурят к Седому.
— Пусть адвокат пойдет в баре посидит, а мы тут потолкуем, — ответил Седой.
— Пойди скажи бармену, чтобы налил тебе чего хочешь, — сказал мне Бурят. — Мы тебя позовем. Кстати, сколько тебе Бес забашлял?
— Десять тысяч, которые уже давно отработаны.
— Что значит отработаны?
— Это значит, что то количество часов, которое я уже потратил на Беслика, стоит как минимум в три раза больше.
— Ладно, иди в бар.
Я сидел в баре и пил «Джонни Уокер Блэк», попросив бармена дать мне к нему несколько долек лимона и сыра. Я ничего не сказал Буряту и его друзьям о том, что несколько часов назад наставил пистолет на Беслика. Правильно ли я сделал, что смолчал об этом? Через несколько минут я осознал, что опьянел. То ли из-за того, что переволновался, то ли потому, что ничего весь день не ел, но так или иначе я был пьян. Я начал бояться, что вот сейчас Бурят и его друзья позовут меня обратно, и я начну нести какую-нибудь чепуху. Чтобы отвлечься, я заговорил с барменом. Я задал ему два пустяковых вопроса, чуть ли не о погоде, на которые он нехотя ответил, а затем сказал:
— Вы извините, я на работе, у меня нет времени с вами разговаривать.
Я продолжал пьянеть. Попросил у бармена стакан томатного соку, выпил залпом. Мне надо было прекратить пить виски, но я почему-то продолжал его пить, пока не осушил стакан. Как ни странно, с последним глотком опьянение прошло. Я посмотрел на часы. Оказывается, я сидел в баре сорок минут, хотя мне казалось, что минут пять-десять.
— Еще подлить? — спросил занятый бармен.
— Нет, — ответил я.
Я сидел в пустом баре и видел зал, где за дальним столом сидел Бурят с коллегами. Вдруг я понял, что не сказал им, какой именно помощи от них жду, чего именно хочу. Да я и сам не знал, чего хотеть, — чтобы Бурят поговорил с Бесликом и приструнил его или чтобы Бурят дал мне разрешение на убийство Беслика. Не знаю, какое из этих желаний было большей глупостью. А даже если Бурят сейчас мне скажет, что поможет мне выпутаться из ситуации. Как будто слово бандита вообще чего-либо стоит. Я вспомнил журнальные описания некоторых похождений Бурята. И от этого человека я рассчитывал получить помощь! Какая наивность. Розен — и тот отказался помочь. Все умыли руки. Я им никто, Беслик им хоть кто-то. Просить бандита, унижаться перед бандитом — как я мог опуститься до такого! Я посмотрел на часы — я уже сидел в баре ровно час. Я встал и вышел на улицу. Моего ухода никто не заметил. Я взял такси и поехал домой.
Айлин была на кухне, готовила ужин. Крис крутился возле нее. К его уху была прижата телефонная трубка. На другом конце провода была моя мама, которая диктовала Крису рецепт сырников, а Крис тут же переводил этот рецепт Айлин.
— Айлин, нам надо поговорить, это важно, — вместо «хэллоу» сказал я.
— Пап, мама же занята — она делает сырники, — попытался отмахнуться от меня Крис.
— Айлин, это важно, — повторил я, целуя Криса в щеку. — Крис, мы потом сварим тебе сырники.
— Не сварим, а сжарим, — сказал ученый Крис.
— Не сжарим, а пожарим, — поправил его я. — Крис, мне нужно срочно поговорить с мамой.
— А это что такое? — весело спросил Крис, тыча пальцем в кобуру. Уже второй раз за день я забыл о «беретте», висящей у меня на поясе.
— Много будешь знать — скоро состаришься.
— Борис, откуда у тебя пистолет? — спросила Айлин. — Ты что, совсем сдурел, носишь пистолет на поясе?
— У меня есть на него лицензия, но ты права, я не имею права выносить пистолет из офиса. Я о нем совершенно забыл.
— Сними и положи в безопасное место. Я не собираюсь визжать: ой, боже мой, у него пистолет! Просто сними его с пояса и спрячь. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
— Айлин, клянусь тебе, я забыл про него.
— Папа, можно подержать его в руке? Это настоящий пистолет? — взмолился Крис.
— Это самый настоящий пистолет, а значит, ты не имеешь права даже подходить к нему.
— А пули в нем есть?
— Крис, это на самом деле не твоего ума дело. Когда ты чуть вырастешь, я принесу пистолет и научу тебя стрелять. Но не сегодня.
— Каждый раз, когда происходит что-нибудь интересное или когда ты приносишь домой какую-нибудь классную штуку, это не для меня или не моего ума дело. С тобой интересно жить.
Я грозно попросил Криса подняться наверх и клятвенно обещал ему дать подержать пистолет попозже, если он меня послушает. Крис поверил.
Когда мы с Айлин остались одни, я налил себе рюмку водки, выпил ее залпом и сказал:
— Айлин, я сегодня нарушил один из главных законов жизни.
— Продолжай, — сдержанно сказала Айлин.