[42].
Но относительно его дальнейшей судьбы Виктор Евгеньевич ошибся. Использовать-то его использовали, но выбрасывать не стали, а напротив, выдвинули наверх, сразу через несколько ступенек.
Приехав с Супрунчуком, новоиспеченный Цитрусовый неотступно ходил рядом, согласно кивая, сокрушенно вздыхая и всем своим видом демонстрируя, как и ему здесь нравится, как он забыл нанесенное оскорбление. Из чего Виктор Евгеньевич заключил, что тот совсем не так прост. И с презервативом тогда все правильно понял, а дурачком только прикинулся. Повод ему был нужен, чтобы поссориться, народ подзавести, а себя разогреть.
На фоне таких перемен Валентина Будаенко, проявив, как сказал бы Мальцев, профессиональную безоглядность, в три недели совершила то, что Виктору Евгеньевичу с его жизненной активностью и не снилось. И это при том, что Дубинки для нее были лишь одним из множества курируемых объектов, и никто ее от них не освобождал, как и от бесчисленной череды дел и забот, в том числе и домашних, которые она тянула из последних сил, — с больными родителями-стариками, с беременной дочерью и внуками, где все не устроено, все кувырком...
Два месяца ушло на то, чтобы под ее руководством и при постоянном вмешательстве (что доставляло Дудинскасу, всегда мечтавшему кому-нибудь подчиняться, прямо наслаждение) привести в порядок все документы и получить наконец некое подобие генплана развития Дубинок. Генплан, точнее, генеральная схема, без проволочек подписанная Супрунчуком, была тут же принята областным градостроительным советом и вынесена на облисполком — для окончательного утверждения.
Получалось, что и в новых условиях можно жить.
Увы, на заседании облисполкома, где решалась судьба Дубинок, сама Валентина Макаровна не присутствовала.
За две недели до того она помчалась на свой очередной объект, куда ей вообще-то не надо было ехать, о чем Виктор Евгеньевич накануне ей говорил, пытаясь внушить, что она не девчонка, чтобы сразу за все хвататься. Но понеслась, как всегда сломя голову, и угодила в неизбежную при такой жизни и такой езде автокатастрофу, врезавшись в какой-то грузовик, после чего умерла в больнице, так и не приходя в сознание.
Она долго лежала в реанимации, недели две. Однажды к Дудинскасу пришла ее дочь Оля, она была в положении и, плохо сдерживая слезы, сказала:
— Мне кажется, мама так измоталась, так измучена, так устала от жизни, что просто не хочет в нее возвращаться.
За эти месяцы Виктор Евгеньевич с Валентиной Макаровной не только познакомились и сдружились, сразу поняв друг друга, но успели ощутить трудно объяснимое в столь разных людях родство душ.
— Скажите, Виктор Евгеньевич, — робко спросила Оля, — Не можете ли вы попробовать... Мама вас так слушалась... Вывести ее из комы? Ну, как-то растормошить...
Дудинскас отшатнулся. Все, что он считал возможным — оставить б покое эту красивую, энергичную и такую беспомощную женщину, не тормошить ее, вытягивая снова в ту дурацкую жизнь, где она так металась и мучилась — от постоянных столкновений с трусами, слабаками и дураками, где задыхалась от неустроенности и множества тупиков, от невозможности всюду успеть, чтобы хоть как-то свести концы с концами...
Единственное, что он смог для нее сделать потом, так это поехать с Олей по окрестностям Дубинок, чтобы выбрать подходящий могильный камень.
Когда на второе заседание облисполкома снова заявился руководитель той мерзостной комиссии — он был, как выяснилось, представителем Службы контроля — и снова попытался на всех давить, Василий Васильевич Васькин его вежливо выслушал, согласно кивая, дождался, пока за ним плотно закроется дверь, и тут же попросил собравшихся проголосовать за проект постановления, подготовленный Валентиной Макаровной Будаенко.
Так просят почтить память минутой молчания.
Пока сражались, Виктор Евгеньевич как-то не ощущал особой боязни за судьбу своей деревни.
Впервые противную слабость в коленках пришлось ему испытать позднее, когда с Дубинками уже все утряслось.
В приемной председателя Госэкономплана Республики Степана Сергеевича Лонга, куда пришел он совсем по другим делам, Дудинскас встретил все того же дородного и до синевы выбритого руководителя комиссии, которая их гробила. С распростертыми объятиями он прямо бросился Дудинскасу навстречу, благоухая, как хороший цековский туалет:
— Как же, как же, Виктор Евгеньевич, слышал и читал, радуюсь за вас! Хорошо, что такое святое, можно даже сказать великое дело нам с вами, можно сказать, удалось отстоять.
Это был тот самый негодяй, который изощрился по итогам проверки подготовить три письма Службы контроля, подписав их у начальства и отправив в один день — под одним номером, но по разным адресам и соответственно с разным содержанием.
В первом письме, адресованном Дудинскасу, его журили за допущенные нарушения в оформлении документов, усыпляя тем самым его бдительность...
Во втором, направленном в облисполком, просили председателя Мышкевича навести с Дубинками порядок и восстановить законность...
В третьем, врученном Цитрусовому, прямо предписывали землю у «Артефакта» изъять, все там созданное уничтожить, все построенное снести, а виновных привлечь к ответственности...
— Если честно, так скажу вам, что никому там бурить и не надо было. Любому дураку ведь понятно, что ничего с вас не возьмешь. Да и Пал Палыч, приехав, сразу сообразил, что, ковыряясь в земле да играясь с музейными побрякушками, разжиться можно только головной болью и заботами...
«Не помнит? — подумал Дудинскас. — Забыл?»
— Скажите, а вот кусочек земли над родником не вышло заполучить? Эту вашу любимую поляну, кажется, она в старину называлась «гербарий»?
«Нет, все помнит, собака. До подробностей. Впрочем, о том, что все три его письма в конце концов попали в одни руки, он может и не знать».
— Жаль, что не получилось! Так и стоит перед глазами, согревает душу. Вы бы ведь и там все обустроили...
Виктор Евгеньевич даже зажмурился, представив, какой восхитительный звук раздастся сейчас в приемной — оттого что он в эту приветливую физиономию хляснет...
Не хляснул. И даже ничего подходящего к случаю не сказал. Впервые в жизни понял вдруг, что несвободен. Потому что боится не милиции и не за себя. И совсем за другим сюда пришел.
На самом-то деле, и строя Дубинки, и отбиваясь от наезда на них, да и раньше, когда никакого музея еще и в планах не было, он ведь совсем другим занимался. И наехали-то на него, как потом выяснилось, вовсе не за музей, и даже не за мельницу. Не за то, на что он деньги тратил, а за то, на чем он их зарабатывал. О чем Пал Палыч Титюня его за столом в деревне и спросил:
— Ну, это — ладно. Ты мне главное покажи. Ты мне вынь остальное.
Все то же имея в виду. Здесь, в деревне, ведь только пять процентов...
А ГДЕ — ОСТАЛЬНОЕ?
глава 4«свободная ниша»
В этой приемной Дудинскас уже давно стал своим человеком. А впервые к Степану Сергеевичу Лонгу, председателю Госэкономплана Республики, он попал почти два года назад, с подачи все того же Месникова, к которому пришел с очередной просьбой, но неожиданно налетел на отказ:
— Помочь не могу. При всем желании. Будет перебор. И мы с вами можем засветиться. В конце концов кто-то заинтересуется. Чего это, мол, он так им помогает?
Это при Капусте-то?! У которого Месников первый заместитель и правая рука? Кто тут может заинтересоваться?
Но Владимир Михайлович, человек искушенный, подставляться не захотел: осторожного, как известно, и Бог бережет.
Мало ли, мол, куда еще повернется.
Хотя рулетка истории уже повернулась. И как раз в их пользу.
В Москве сорвался августовский путч. Председатель Верховного Совета Республики Иван Дементович, блеклый партийный выдвиженец, тихонько подал в отставку. Так же бесшумно расползлась по щелям и вся местная партийная номенклатура. На парадных дверях здания ЦК на улице Фридриха Энгельса появилась скромная записка «Закрыто на ремонт».
— Слабаки, — только и сказал Месников, досадливо поморщившись — все просрали в считанные дни. Разве это власть?.. Разве власть так отдают? Разве власть вообще отдают?
На место Дементовича в Верховном Совете реально претендовали двое: Капуста и Тушкевич. С первой попытки оба не прошли; на второй раз премьер Капуста снял свою кандидатуру в пользу профессора Тушкевича, правильно вычислив, что интеллигентская млявость Славика, от экономики далекого и озабоченного таким «глупствам», как национальная «самастойнасть», позволят Капусте на посту премьер-министра реально управлять. Тем более что коммунисты в Верховном Совете испуганно сгрудились вокруг него, как куры вокруг петуха... И пока Вячеслав Владиславович, номинальный глава государства, занимался переименованием улиц, переездом в здание бывшего ЦК и обустройством кабинетов, Капуста с Месниковым успешно орудовали в экономике, подминая все под себя. Поэтому все и жили не «при Тушкевиче», а «при Капусте».
И первым при Капусте был Месников.
Тем обиднее показался Виктору Евгеньевичу отказ Месникова ему помочь.
А просил помочь Дудинскас с получением лицензии на производство бланков ценных бумаг, которую «Артефакту» никак не хотели выдавать в Министерстве финансов.
Производство чеков и чековых книжек, акций, облигаций, сертификатов — это и была та самая свободная ниша, которую выбрал Виктор Евгеньевич Дудинскас для своей типографии. К тому времени они уже выполнили на свой страх и риск несколько десятков заказов. И всякий раз приходилось выклянчивать разрешение на работу в Минфине.