занимался нефтью, обустроился в Москве, хотя дом себе приобрел и в Монте-Карло, где жила теперь его молодая жена...
...Которую он снял на улице, предложив подвезти, сразу, как он выразился, трахнул, но телефон взял, а когда через пару месяцев позвонил и она сообщила ему, что подзалетела, не стал помогать ей с абортом, а, наоборот, женился...
...И для которой купил небольшой самолет, чтобы она, оставляя ребенка на няню, могла летать в Москву на занятия, так как была студенткой второго курса.
Вспомнили былое, и Дудинскас пригласил Хайкина в деревню.
По дороге прямо из машины Володя позвонил по радиотелефону не кому-нибудь, а самому премьер-министру России Черномырдину, его сразу соединили, из чего Виктор Евгеньевич и понял, что Хайкин совсем крутой.
В Дубинках, увидев старинный «ЗИМ», отреставрированный для катания туристов, Володя обомлел, тут же уселся за руль и часа полтора, не останавливаясь, колесил по окрестностям, а уже потом, сидя за подвесным столом в бане, расслабившись и совсем разомлев — и от сухого пара с веником, и от общества трех прелестных слушательниц (захваченных им с собой), каждая из которых была совсем не старше его молодой жены, — рассказал про «ЗИМ».
Оказывается, в детстве он в эту огромную черную сверкающую никелем машину был влюблен. Настолько, что однажды заявился в автомагазин на площади Революции (тогда ее называли Круглой). Там рядом с начальственно-демократичной «победой» и был выставлен в свободную продажу черный «министерский» лимузин, потрясавший воображение зевак баснословным количеством нулей на ценнике — в ту пору, когда нули совсем еще не были сегодняшними нулями[66].
Тринадцатилетний пацан Вова Хайкин, одетый, как и все тогда, в вельветовую курточку с карманами на «молнии» и обутый в парусиновые «баскеты», начищенные зубным порошком, вошел в магазин и, направившись прямехонько к старому продавцу, выложил из свертка, обернутого газетой, сорок тысяч рублей и попросил взамен ключи от машины.
Он был еще слишком юн, чтобы понимать, что такие машины так просто не продаются, или догадываться о том, чем может для него закончиться покупка, но уже настолько крут, чтобы его доля в воровском общаке составила эти сорок тысяч.
Но все обошлось, и ошеломленный продавец, который был тоже еврей, не позвонил в милицию, а просто вытолкал незадачливого покупателя вместе с его свертком за стеклянные двери автомагазина, приговаривая:
— Ступай, мальчик, ступай, пока тебя здесь не замели.
Будучи мальчиком смышленым, напутствие доброго дяди Володя Хайкин воспринял. Его и не замели — ни тогда, ни позднее.
Выслушав эту историю и окончательно поняв, с кем он имеет дело, Дудинскас, не знавший, как начать разговор о наболевшем, неожиданно для себя предложил Володе Хайкину купить у него этот «ЗИМ»...
А заодно и все так восхитившие его Дубинки.
— Хочешь я буду работать у тебя управляющим?..
Володя Хайкин к предложению Виктора Евгеньевича отнесся серьезно и пообещал подумать. И вот вновь объявился, чтобы уточнить некоторые, как он выразился, «технические» детали. Хотя интересовал его только один вопрос:
— Ты мне скажи, что там у тебя за отношения с Батькой?
Дудинскас удивился. При чем здесь Всенародноизбранный?
— Ну, что-то там у вас было, какой-то ты там проводил альтернативный фестиваль... И то ли его не пригласил, то ли, наоборот, пригласил... В общем, выкладывай...
Трудно поверить, но у Дудинскаса с Батькой действительно были отношения. При всей дистанции, их разделявшей. Как, впрочем, не только у него, а, пожалуй, у всех здесь. В чем легко убедиться, включив телевизор и увидев, как дотошно Всенародноизбранный вникает в проблемы гинекологии, какие умные советы он дает ученым-физикам, с каким напором проводит планерки с аграриями, сколько душевного трепета излучает, задавая абитуриентам темы сочинений. Закатав рукава, он лично запускает заводы, облагает подданных налогами, штрафует за попытку от них уклониться, устанавливает уровень зарплаты банкирам и руководителям предприятий, причем не только государственных, но и частных. Руководителей он снимает и назначает, меняет местами, судит и милует. Цены на продукты регулирует, инфляцию останавливает, открывает хоккейные площадки и сам на них играет, закрывает газеты и разбирается с журналистами — кто чэстный, кто нечэстный, зная и тех, и других поименно. Кроме того, он лично обеспечивает прилавки магазинов яйцами и маслом, правда, сетуя на нехватку рук.
— Взялся за яйца, — откровенничает, с экрана, — так тут же масло исчезло.
На что нечэстные сразу злословят, требуя, чтобы больше ни за какие части тела он не брался.
Поверить в такое трудно, иностранцы, особенно дипломаты, долго и не верили, а телевизор смотрели с недоумением, как трюки Дэвида Копперфильда, пока и на них не распространилась отеческая забота. Для начала дипломатов стали вытуривать из их собственных резиденций в Скворцах, еще при Капусте с Тушкевичем отданных под посольскую деревню. Далекие от понимания местных трудностей чужеземные посланники никак не могли понять, что канализация бывших правительственных дач не в состоянии удовлетворить сразу стольких засранцев, не привыкших ходить по нужде «до ветра». Тогда им объяснили, что выселяют их для их же блага. Спасая от беды самых упрямых, отключали им то телефон, то горячую, а потом и холодную воду, прокапывали канавы у калиток и даже заваривали автогеном ворота.
Разразился международный скандал. МИД Республики поспешил успокоить мировую общественность сообщением, что экономическая проблема с иностранным говном, забившим трубы, уже снята: «Скворцы объявлены резиденцией президента!»
Первым прозрел литовский посланник Валентинас Дупловис, который в интервью с Ванечкой Старкевичем для московской газеты похвалил Всенародноизбранного за то, что, занявшись колбасой, тот сразу же поднял ее качество. И выразил уверенность, что раз он лично занялся канализацией в Скворцах... международный конфликт будет исчерпан. Тему подхватила солидная немецкая газета, вышедшая с воскресным аншлагом: «Жизнь каждого занимает всенародного президента вплоть до содержимого унитазов...»
Понятно, что приглашать Всенародноизбранного в свою деревню Виктор Евгеньевич не торопился, наверняка зная, что визит Батьки ничем хорошим для него обернуться не может. Независимо от того, понравится или не понравится тому в Дубинках.
Но личного конфликта он все равно не избежал.
Так совпало, что день первого Фэста старосветской культуры, который Дудинскас придумал провести, возрождая традиции дореволюционных владельцев «усадьбы муз», был объявлен и Днем города.
Народ без зрелищ, как известно, утрачивает оптимизм, и Всенародноизбранный поручил городским властям устроить праздник так, чтобы всем запомнилось. Они и развернулись по полной программе, превратив столицу в сплошную буфетно-концертную площадку.
Виктор Евгеньевич, назвавший артистов и гостей, тоже выложился. Конные состязания и камерный концерт, полеты на воздушном шаре, фольклорные ансамбли, фейерверки, выездной спектакль «Макбет» в свете факелов у ветряка...
Весь праздничный день, кочуя со свитой с одной концертной площадки на другую, Всенародноизбранный нервничал, то и дело озабоченно вскидывался:
— А где американский посол?
— В Дубинках.
— А где французский?
— Там же.
Министры где? Культуры, иностранных дел? Где, наконец, председатель облисполкома?
Все у Дудинскаса, как назло.
В Дубинках собрались действительно все. Представители власти и оппозиция, МИД и дипкорпус, киношники, писатели и журналисты, не говоря о телевидении. Только «бетакамов»[67] кто-то из дотошных газетчиков насчитал шесть.
К вечеру Дудинскасу позвонили: едет вице-премьер Месников. Но вместо него появился кто-то другой. Нашел хозяина, отозвал в сторону: «Владимир Михайлович прибыть не сможет, там такое!»
Как выяснилось, там сидели за ужином, подводили итоги праздника, и вдруг Месников поднялся прощаться:
— Мне еще в Дубинки надо подскочить. Обещал Дудинскасу.
— Да что вы меня достаете?! — грохнул в ярости Батька. — Этими вашими Дубинками! Да кто он такой, этот ваш в рот йодом мазанный Дудинскас?
Виктор Евгеньевич очень расстроился. Хотя перед гостями Батьку оправдывал, говорил, что понять его обиду можно.
Нельзя ведь человеку, болезненно ревнивому и без того издерганному неприятием этими умниками любых его добрых начинаний, каким, бесспорно, было и празднование Дня города, человеку, с расстроенной и без того психикой, так демонстративно сыпать соль на раны.
— Представляю, как бы я взбесился, — говорил Дудинскас гостям, — откажись мои друзья, а тем более соратники участвовать в Фэсте и отправься они, наоборот, на праздник города.
На следующий год, планируя очередной Фэст и наученный горьким опытом, Виктор Евгеньевич заранее справился, не совпадет ли он опять с каким-нибудь официальным мероприятием. И передвинул Фэст, выбрав для его проведения не очень удобную, но зато свободную субботу.
Надо же такому случиться, что накануне, когда все приглашения были разосланы и ничего изменить уже было невозможно, Всенародноизбранный объявил всеобщий субботник по ликвидации последствий очередного стихийного бедствия. Поговаривая, что сделал он это специально, злопыхатели намекали на всем известные болезненную обидчивость и злопамятство. Так или иначе, но большинство официальных гостей явилось в Дубинки только к концу дня. А кое-кто и вообще не приехал, побоявшись впасть в немилость.