хорошие отношения с Дудинскасом были одной из ниточек, связывающих Месникова с другим лагерем, — все эти неформалы к Дудинскасу почему-то прислушиваются, чем тоже пренебрегать не следует. Никогда ведь не известно, как оно повернется...
— А что Лонг? — спросил Месников, наконец, подняв голову. — Вы ведь ему писали?
Дудинскас скривился, ничего не ответив. Не дождавшись от премьер-министра никакой реакции на свое «прощальное послание», он даже не удивился.
О Степане Сергеевиче Лонге и раньше, еще до его прихода в правительство Капусты, говорили: не боец, но и не подлец. И действительно, при всем известной мягкости характера подлецом Степан Сергеевич как бы не был...
Но где грань? Поднимаясь по службе и оставаясь на позиции мягкого невмешательства, он с каждой ступенькой становился все более и более не бойцом... Пока не достиг такой должности, когда все, что он делает, точнее, не делает, обращается в одну сплошную подлость. Хотя, казалось бы, всего-то и греха — отвести глаза, беспомощно разведя руками...
Долгое время Лонг был Дудинскасу симпатичен и понятен, может, оттого и симпатичен, что понятен. Ну, скажем, тем, что вопреки пересудам согласился сначала остаться в новом правительстве, потом стать и премьер-министром, а ведь он лучше многих понимал, в какой яме находится экономика и какая каша в голове у Всенародноизбранного. Хотя... Предложение Столяра всем вместе уйти в отставку он ведь поддержал, а уж потом, под нажимом Батьки, остался... Но сейчас он так от всего увиливал, так часто возвращал Дудинскасу его обращения, через помощника подсказывая, как бы их смягчить, так последовательно не предпринимал никаких шагов, неизменно выражая сочувствие, что стал вызывать у Виктора Евгеньевича какую-то брезгливую жалость. Зная цепкость его памяти, Дудинскас думал о том, как же должен терзаться человек, помня все свой неисполненные обещания — и ему, и множеству других людей, которые по самым острым и наболевшим делам вынужденно обращались к главе правительства.
Степан Сергеевич и терзался. Не однажды он поднимался на пятый этаж попроситься в отставку, правда, всякий раз возвращаясь в кресло премьера, как на электрический стул.
— Что Степан Сергеевич? — переспросил Месников.
Виктор Евгеньевич безнадежно махнул рукой:
— Ни ответа, ни привета.
Месников понимающе кивнул.
Помочь Дудинскасу он хотел, не знал как, зато знал, что действовать надо очень осторожно.
— Ты уверен, что это не... ? — доверительно перейдя на «ты», Владимир Михайлович понизил голос, написал на листочке фамилию и подвинул его Виктору Евгеньевичу. Так дети пишут ругательные слова.
— Абсолютно.
— И не... ?
Еще фамилия. Потом еще одна. Но и здесь Виктор Евгеньевич был абсолютно уверен. Эти люди ни при чем.
— А что, если... — Владимир Михайлович многозначительно посмотрел вверх. — Ты меня пойми правильно. В том, что вам нужно помочь, я убежден. Я очень хочу это сделать, но в нашем деле не зная броду, лучше не соваться.
Нисколько не сомневаясь в искреннем желании Месникова ему помочь, Дудинскас вдруг отчетливо понял, что удерживает в кресле этого совсем еще недавно крупного, физически сильного и решительного человека... И почему он ни словом не обмолвился про марку, ничего про нее не спросил.
В огромном, аскетически выдержанном кабинете с одним только аляповатым пятном на стене витал животный страх.
— Давайте не будем торопиться, — Месников повернулся к окну и стал всматриваться; так машинист поезда выглядывает вдаль, пытаясь разглядеть, что за состав движется ему навстречу. Рука уже на реверсе. — Давайте попробуем сначала ситуацию прокачать...
Месников совсем затормозил, погрузившись в раздумья.
Однажды он уже пробовал заговорить с Батькой о Дудинскасе, но налетел на вопрос, почему тот финансирует Столяра. Что еще ему наговаривают, что нашептывают? Что он еще про Дудинскаса помнит? Кроме обиды с Фэстом, которая тоже ведь неспроста... Выборы? Чрезмерной активности Дудинскас не проявлял, хотя и высовывался. Это конечно же до Батьки дошло, но кто тогда не высказывался? В конце концов и более злостных он как бы простил, даже приблизил — из тех, кто, как тот же Петр Ровченко, сумели покаяться, заверить в готовности... Дудинскас на поклон не пришел. И без него, без его личного участия ухитрился чего-то достичь. Такого Батька никому не может простить. С тем же Старобитовым вон до чего дошло...
...Узнав, что по команде Батьки начат судебный процесс над старейшим председателем колхоза «Восход», дважды Героем Константином Васильевичем Старобитовым, Мес-ников сразу вычислил, в чем дело. Работал тот с Батькой в одной области, значит, они не могли не встречаться. Один возглавлял передовое хозяйство и был знаменит, другой перебивался в завалящем колхозе. После какого-то семинара в «Восходе» банкет, для званных. «Тебе чего, Шурик?» — «Я тоже сюда хочу. Я вообще хочу жить так же хорошо, как и вы». — «Пожалуйста, Шура. Только сначала ты научись так же хорошо, как я, работать».
Это и не забылось, тем более что в новые времена колхоз «Восход», теперь уже акционированный, по-прежнему шел в гору, Старобитов даже собственный банк учредил. Вот и попал на полтора года в СИЗО, возят теперь немощного старика на судебные заседания в неотапливаемом «воронке», а в зале суда держат в клетке...
Месников поежился, представив сверлящий взгляд хозяина.
«Ты почему в это дело лезешь? — в том смысле, что не бесплатно же... — Или решил подстраховаться?» — в смысле служишь и нашим, и вашим...
В худшем случае информация о вмешательстве Главного Координатора в судьбу частной фирмы пополнит и без того давно разбухшую папку, в которую складывается на него компромат...
Уж этого бояться Владимиру Михайловичу не было никакого резону. Когда будет принято решение наехать и на него, фактуры хватит и без этой мелочи. Еще до прихода к власти у Лукашонка на него было толстенное досье. Перед вторым туром на собрании избирателей, и не где-нибудь, а прямо в КГБ, Шурика спросили: «Как вы поступите с самым богатым человеком в государстве?» Лукашонок ответил не задумываясь: «Как он того заслуживает».
Но в том-то и фокус, что, чем толще папка компромата, ем прочнее сидит человек в своем кресле. Крепче всех как он, Месников, и сидит. Это на какого-нибудь Федоровича папка тощая. Этот колобок всегда был осторожен, старался не наследить, что ему и удавалось, правда, в основном из-за мизерности интересов. Такие люди хозяину не нужны, что и подтвердится той легкостью, с какой его скоро выкинут, о чем он, разумеется, пока не знает.
А Месников знает. И про себя знает: только из-за того его Батька и призвал на «государеву службу», что имел на него компромат. Держит теперь в черном теле, заставляет вкалывать, разгребая любую чернуху, выставлять себя, сносить издевательства «щелкоперов», дистанцироваться от мало-мальски интеллигентных людей... Слухам о его баснословном состоянии (пишут и о сорока миллионах «зеленых»), конечно, мало кто верит. Но ведь и помнят — про дым без огня. Не сомневаются, что заначки во всех случаях хватило бы на безбедную жизнь, на обустройство детей. Это, может, и да... Но хрен ею воспользуешься!
Дудинскас обижен, нарывается на ссору. Ведь свою марку он не куда-нибудь, а прямо к нему и в Управление Безопасности принес.
Но, может, в этом все и дело, что к нему и в УПРАВБЕЗ, а не прямо Батьке?.. Слишком уж мощное сопротивление этой злосчастной марке оказывается, слишком бесстрашно ведут себя эти мелкие шавки, слишком не догадываются, что такую очевидно выгодную для государства идею надо бы поддерживать и поощрять. Отчего они так смелы, кто у них в тамбуре?
А что, если сам Батька?.. Что, если он лично заинтересован?
С этим уже не шутят. Тут один неверный шаг, одно неосторожное движение, и ты не жилец. Вот когда откроется эта чертова папка, и — вывалится на свет все ее содержимое![109]
Нет, высовываться, не разобравшись, хотя бы не спросив, нельзя.
Но как спросишь? В том-то и беда с Батькой, что прямо спросить его ни о чем нельзя. Прямо он не отвечает. Прямо он вообще ничего не делает, предпочитает играть в кошки-мышки. Как с той же Тамарой...
...Тамара Безвинная, его, Месникова, бывшая подруга, а потом председатель Госбанка, с чем-то не согласилась, на какой-то счет чего-то недоперечислила, чью-то просьбу не выполнила... Тут ее и прижали, по всем правилам и с полным кайфом.
Весь кайф был в том, чтобы с «первой леди государства» (о Безвинной так писали многие газеты, публикуя ее очаровательные портреты, чем только подчеркивали ее самозванство) сначала поиграться.
Она уже уехала, точнее, улетела по делам. Когда улетала, двое в штатском, опоздавшие в аэропорт, как часто бывает в таких случаях (специально? нечаянно?), потребовали у представителей «Люфтганзы» список пассажиров, прошедших регистрацию. Иностранная компания, свои правила — им отказали. Назревал скандал. В конце концов сговорились, что, если наши назовут фамилию интересующего их пассажира, те подтвердят, есть ли она в списке. Посоветовавшись с начальством (бегали звонить), назвали Безвинную. «Это председатель Госбанка?» — «Нет, однофамилица». В списках ее не оказалось: прошла на посадку через депутатский зал, минуя регистрацию...
Улетела в Мадрид, там бы и остаться. Витя Цацкин, ее заместитель еще по коммерческому банку, уже давно уехавший, настойчиво ей именно это советовал.
Не послушалась, вернулась. Клюнула на газетную утку о том, что