Он приладил к запястью автоматический тонометр.
— Ну что? — Лидия Ивановна скосила глаза на прибор.
— Неважно… Понизилось немного, но все равно высокое. Сто семьдесят на сто. Лидия Ивановна, голубушка, вам нужно лечиться стационарно! Необходимо подобрать лекарства под постоянным врачебным контролем.
— Нет-нет, не уговаривайте, милый Антоша. Я за семьдесят шесть лет привыкла в этому дивану и к этим стенам… Нет, я не смогу в больнице, где смрад, духота, трескотня больных над ухом. Потом, я ненавижу общество дурных старух, каковой являюсь сама. Дурных, но гораздо менее образованных.
А я, знаете ли, ненавижу еще и серость. И как я смогу обходиться без музыки?
— Да ведь у нас не убогая государственная больница, как вы не поймете! Вы будете лежать в отдельной палате со всеми удобствами, с видом из окна на внутренний дворик, где устроен зимний сад. В палате музыкальный центр, вы можете взять с собой любимые записи. У нас прекрасная кухня, вы сможете выбирать любое блюдо из тех, что разрешит лечащий врач. Наш повар — он просто кудесник! Мы сто из лавры переманили.
— Ну это высшая похвала, — улыбнулась старуха.
— А что? Так оно и есть. Священники в еде прихотливы. И главное — в условиях стационара мы сможет провести комплексное обследование, подобрать адекватную терапию, которая поможет вам дожить до ста лет вполне дееспособным человеком! Вы сможете работать дальше!
— О, Антоша, это было бы счастьем! Но мои глаза…
— И глаза ваши обретут вторую жизнь! У нас прекрасные офтальмологи! Сейчас мне пора идти, а завтра утром я вас непременно навещу. Но если ночью станет хуже, немедленно вызывайте нашу «скорую», не тяните время! Номер телефона я вам написал. Договорились?
— Договорились, Антоша, — ласково промолвила старуха. — Деньги возьмите в ридикюле. Может, чайку выпьете?
— Нет-нет, к сожалению, спешу, — отсчитывая пятисотенные бумажки, пробормотал врач. — Но завтра обязательно приду. А вы, чтобы не скучать, ознакомьтесь с буклетом. Там все о нашей клинике в подробностях.
Он положил на круглый столик орехового дерева толстенькую глянцевую книжицу.
— Ладно, попрошу Варю, она мне почитает.
— Вот и прекрасно! До завтра! Варвара Ильинична, я ухожу! — крикнул молодой человек, выходя в коридор.
Из глубин квартиры вышла средних лет женщина в фартуке и косынке.
— А чайку-то, доктор, не выпьете? Я пирожков напекла.
— Некогда, сегодня совершенно некогда. Увы! Доктор накинул на халат куртку, вышел во двор, где его поджидал роскошный реанимобиль марки «Мерседес» с логотипом «Престиж» на борту. Антон озабоченно глянул на часы. До конференции оставалось тридцать минут. Успею, прикинул Переходько, усаживаясь в салон.
На шестом этаже клиники «Престиж» началась врачебная конференция. Надо отметить, это было не то ежедневное утреннее собрание, где собирались все врачи клиники, обсуждались события минувших суток и намечался план ведения больных на сутки предстоящие.
В кабинете Александра Арнольдовича Стрельцова в этот предвечерний час собрался узкий круг специалистов, круг доверенных лиц. Присутствовали заведующая отделением геронтологии Елена Вячеславовна Никитенко, заведующая лабораторией Нина Павловна Баркова, доктора, работающие на выезде, по квартирным вызовам: врач «скорой помощи» Антон Степанович Переходько, семейный врач Николай Михайлович Ручников, педиатр Надежда Юрьевна Моргалкина. Кроме медперсонала на совещании присутствовал начальник службы безопасности Владимир Викторов.
— Ну-с, начнем, — потирая глаза, произнес Стрельцов. — Кто чем порадует? Или огорчит?
— Почему — огорчит? Что это вы, Александр Арнольдович, все неприятностей ждете? Мне кажется, все неприятности позади, — заявила Баркова.
— У вас лично, может, и позади, а у меня…
— А что — у вас?
— То, что генеральный директор оставил свой пост и на переднем фланге теперь именно я! Я отвечаю за все, за каждый прокол, за каждую оплошность…
— А мы-то на что? Неужели мы вам не помогаем справляться со сложными ситуациями? — насмешливо произнесла Баркова.
— Ладно, об этом потом. Сейчас давайте по делу! — оборвал ее Стрельцов.
Он постарался придать голосу сухой, начальственный тон. Но выдерживать амплуа начальника удавалось недолго — Стрельцов был классическим примером подкаблучника.
— Итак, кто начнет? Елена Вячеславовна? — обратился он к жене, взглядом ища поддержки.
— Что ж, мне кажется, я могу порадовать присутствующих. В разработку попал очень перспективный больной — Лев Давидович Ратнер. Это человек преклонного возраста с прогрессирующими нарушениями психики. Живет с сыном и невесткой.
— Что за ним числится? Владимир, какие сведения?
Начальник службы безопасности фирмы, невысокий, щуплый молодой человек с мелкими, крысиными чертами лица, заглянул в записи, начал докладывать:
— По нашим сведениям, Ратнер прописан в Москве, где имеет недвижимость — три квартиры в престижных районах города, небольшой автопарк, дачи в Подмосковье и в Эстонии. На его имя оформлены довольно крупные валютные и рублевые вклады. Это то, что лежит на поверхности, так сказать.
— А что за семья?
— Сын, Борис Львович, пятидесяти двух лет, предприниматель средней руки. Его жена — неработающая дама, ровесница мужа. Других родственников нет.
— Ваше впечатление от семьи, Елена Вячеславовна?
— Старик им осточертел, — сообщила Никитенко.
— Что ж, коротко и ясно, — улыбнулся Стрельцов.
— Думаю, в данном случае речь может идти об оказании известной платной услуги. Хотя Борис Львович и высказывал сомнение в целесообразности госпитализации отца, этот вопрос я отрегулировала. Полагаю, можно закладывать старика через пару дней, когда освободится палата. Затем можно взяться за сына. Мне показалось, его жена не слишком огорчится, став вдовой… Ну и так далее.
— Прекрасно! А что у вас, Антон?
— У меня дивная старуха! Художница Лидия Сташевская! — радостно сообщил Переходько. — Квартира-музей! Как на Мойке, двенадцать, побывал, ей-богу! Мебель антикварная, все стены картинами увешаны, бронза, хрусталь, кузнецовский фарфор…
— Близкие, родня?
— Практически одинока. Единственная родственница — двоюродная племянница, выписанная из Новгорода. Она и ухаживает за Сташевской.
— Так… Следует направить туда Пал Палыча, пусть оценит достояние профессиональным оком, так сказать, — наметил Стрельцов. — Контакт с больной установлен?
— Полнейший! Я ей как сын родной. Практически уговорил на стационарное лечение. Еще пара сердечных приступов — и она наша.
— Ну-ну, не переусердствуй. Чем порадует педиатрическая служба?
Маленькая, кукольной внешности, женщина, с плоским лицом и неживыми, словно стеклянными, глазами, виновато прощебетала:
— На этой неделе у меня ничего интересного… Обычные семьи, зацепиться не за что…
— Очень жаль! Вы второй месяц работаете вхолостую, Надежда Юрьевна! Это ни в какие ворота…
— У Надежды особый сорт пациентов — дети! — вступилась за подругу Баркова.
— И что? У каждого свой круг пациентов. У каждого свои трудности, — раздраженно ответил Стрельцов. — Столько состоятельных людей гибнет в автокатастрофах, под пулями при разборках! Остаются же у них дети…
— К сожалению, никому не нужные сироты преобладают в другой социальной среде. А у богатых сирот тут же появляются опекуны.
— Меня не интересуют подробности! Никому не нужны специалисты, которые ничего не приносят в копилку… Кто еще не докладывал? Николай Михайлович, что у вас?
— Есть один вариант. Семья уезжает в Австралию на ПМЖ, оформляют через нас медицинские документы. Здесь пока остается мать мужа. Когда молодые обустроятся на новом месте, сын собирается вернуться, продать все имущество, забрать мать с собой. У них две квартиры, дача в Комарове, вполне приличный «БМВ». Будет промежуток в несколько месяцев, когда старуха останется одна. Я уже занимаюсь ею, контакт полнейший. Думаю, сразу после отъезда детей можно будет госпитализировать.
— Хорошо. Вот, Надежда, обратите внимание: у доктора Ручникова тоже особый контингент: полные семьи. Но он находит варианты! Когда человек хочет сделать дело, он ищет возможность, чтобы его сделать, а когда не хочет, ищет причину, чтобы не делать.
Моргалкина как ни в чем не бывало хлопала пустыми «стеклянными» глазами, всем своим видом демонстрируя, что ей начхать на претензии начальника.
— Что ж, господа, я призываю работать активнее. Совещание окончено.
Кабинет опустел. Стрельцов отпустил секретаршу, выключил люминесцентные лампы, освещающие помещение мертвенным искусственным светом, включил настольную лампу, озарившую комнату мягким светом, плеснул коньяку в бокал, опустился в кресло, нажал на клавишу магнитолы. Зазвучала печальная музыка Вивальди. Сделав глоток, прикрыл глаза, отдаваясь нежным звукам, настраивая себя на нужный лад. Все хорошо, все правильно. Он освободитель, открывающий дорогу в вечный покой, где нет боли, страданий, забот. Он благодетель, дающий успокоение, невыразимую легкость небытия…
Через полчаса он вошел в одну из палат клиники. На постели полулежала изможденная женщина с огромными темными глазами. Взгляд этих глаз был несфокусирован, они словно жили отдельно от тела, плавая по комнате, рассеянно переходя с предмета на предмет. Ее возраст невозможно было определить. Ей могло быть и сорок, и шестьдесят.
— Добрый вечер, Нелли Владимировна, — мягким, бархатистым голосом произнес Стрельцов.
— Добрый вечер, доктор, — едва слышно ответила женщина.
— Ну, как наши дела?
— Я жду вас. Присядьте рядом, пожалуйста.
Стрельцов опустился на край постели, взял ее руку, согревая своими ладонями.
— Расскажите мне все снова, я боюсь…
— Ну что вы, Нелечка? Чего же бояться? Мы все это обсуждали с вами не раз.
— Еще раз! Я хочу слышать ваш голос, мне не хватает уверенности…
— Что ж, это понятно. Неизвестность страшит нас. Из-за своей робости, из-за страха перед неизведанным мы отказываемся от возможности избавления от страданий. Мы удлиняем наш путь к близким, которые так ждут нас, протягивая невидимые руки, убеждая нас словами, которых мы не слышим. Но ведь они приходят во сне, правда?