– О-хо-хо, да зачем вам это, пацаны? Грязно в нем, все перепачкаетесь, трясется, едет медленно.
– Просто интересно.
– Ну, смотрите, вон тот тепловоз, завтра спросите у машиниста только. Попадаются тут такие, как вы. Кто пускает, кто нет… Лучше спросить, а то увидят вас, высадят в Туево-Кукуево, будете там неделю куковать до следующего поезда…
– Хорошо, спасибо! А когда следующий на юг?
– Да хрен его знает, может, через день, может, через три…
По дороге назад мы с Тотошкой обсуждали ситуацию.
– Какой план? ― спросила я.
– Надо бгать завтгашний.
– А у машиниста спрашивать будем?
– Неа. Вдгуг не разгешит? И нам в Днице еще день сидеть… Нет уж, надо свалить побыстгее.
– И мы вот так просто залезем в вагон без разрешения?
– Ага. Не писай. Мы залезем ― а дальше уже будем спокойно ехать. Могут запалить только на остановках. Но товагняки останавливаются гедко, так что мы успеем пгоехать довольно много, пгежде чем нас обнагужат.
– А что будем делать, когда нас спалят?
– Вот когда нас спалят, тогда и будем гешать. А пока наша пегвая цель ― отъехать как можно дальше от стагта.
В этот вечер родители снова устроили семейный ужин. Папа рассказал о своих неудачах в работе, мама ― о новых рецептах интересных блюд, Оля и Катя ― о книжках, куклах и парке аттракционов, в который папа обещал их сводить, но так и не сводил.
– С Тошкой ходили на рынок за новой музыкой. У «Король и Шут» вышел новый альбом, ― сказала я, когда подошла моя очередь.
Думала я совсем о другом. Смотрела в лица родных и понимала, что могу их больше никогда не увидеть. Завтра я начну новую жизнь. Я сама стану отвечать за себя, никто не будет указывать, как мне жить, что делать, чего не делать. Все будет зависеть только от меня. Это страшно. Раньше я мечтала об этом, но теперь мне казалось, что это сложно. Гораздо проще, когда кто-то решает все за тебя. Мне придется постоянно делать выбор. Что, если все пойдет не так, как задумано? Что, если неверное решение приведет к хаосу? Нет, все будет хорошо, ведь со мной Тошка. Он ― мозг в нашей команде, он найдет выход из любой ситуации.
Однажды Тошка научил меня великой мудрости. Прежде, чем сходить по-большому, нужно бросить в унитаз пару листов туалетной бумаги, чтобы не заплюкать задницу. Знаете, в моей жизни будут сотни умников, которые охотно раздают направо и налево свои ценные советы. Но единственная мудрость, которая реально поможет в жизни ― Тошкина. Слушать надо только те советы, которые уберегут вашу задницу. С остальным вы и сами разберетесь.
Вот почему мне нужен Тошка в этом путешествии. В эту минуту, как никогда прежде, меня переполняла нежность к моему другу.
Я легла спать, накрылась одеялом и думала о том, как было бы здорово, если бы в комнату вошли родители ― пожелать мне доброй ночи, как в детстве. Мама бы погладила меня по волосам, а папа поцеловал в лоб и рассказал забавную историю. Я смотрела на дверь, надеясь, что сейчас она откроется. Но никто не пришел…
Я проснулась рано утром. Все еще спали.
Я перерыла свои вещи: хотелось что-то прихватить на память, и я взяла фотографию, где мы всей семьей были в дельфинарии. Она очень старая, у нас не так много совместных снимков. Еще я забрала маленького плюшевого ежа, подаренного папой, когда мне было лет шесть.
Затем я перебрала ящик с мелочовкой. Достала блестки и тени, бусы и кулоны, брелки, прочие безделушки, положила все это в три шкатулки и поставила их на стол.
«Я знаю, что вам нравятся эти вещи. Простите, что била вас, когда замечала, что вы их брали. Теперь они ваши», ― написала я на листе бумаги.
Я поцеловала сестер и погладила их по волосам. Жаль, прежде я этого не делала, не раздавала Оле и Кате ничего, кроме пинков. Стало стыдно. Если бы можно было все вернуть назад, я бы проиграла свою жизнь по-другому, вела бы себя поласковее. Но уже ничего не исправить, и лучшее решение ― уйти, самой вычеркнуть себя из жизни своей семьи.
Я осторожно вошла в комнату родителей и Славика. Хотелось подойти, дотронуться до них, поцеловать… Сделать то, чего я никогда не делала. Но я побоялась разбудить их. Потом еще долго меня будет грызть вина за то, что я так и не поцеловала их на прощание.
Стояла предрассветная дымка, на спящий город падал мягкий розоватый свет.
Тошка уже вынес наши рюкзаки. Я надела свой и ахнула ― тяжеленный! Как две большие улитки, мы побрели к платформе и сели на первую электричку. На сортировочной станции было тихо и безлюдно. Товарные вагоны стояли без движения.
– Вон наш состав.
Друг показал на длинный товарняк, состоящий из зеленых, желтых и красных полувагонов и открытых платформ. Издалека он был очень похож на игрушечный поезд. Некоторые полувагоны были доверху засыпаны щебнем и песком, а некоторые стояли пустые. Тошка предложил занять один из пустых, в хвосте.
Мы устроились в лесном массиве за железной дорогой ― отсюда станция была хорошо видна. Наступало утро, в лесу пели птицы. Я привалилась к дереву и не заметила, как уснула. Когда проснулась, мне стало стыдно: Тошка караулил поезд, пока я дрыхла.
Но ничего страшного не произошло, наш товарняк еще стоял на месте. Мы разложили припасы, позавтракали вареными яйцами, оладьями и кофе из термоса. Я старалась насладиться каждым кусочком: кто знает, может, это наш последний домашний завтрак? Вдруг я больше никогда не вспомню, какие на вкус оладьи и домашний кофе?
В ожидании поезда мы сыграли две партии в нарды. Походили, чтобы размяться.
К вечеру тепловоз подцепил вагоны, путейцы все проверили.
– Пошли, Сова. Путь свободен. Скоро поедет.
Пробираясь вдоль состава так, чтобы нас не засекли, мы прошли в хвост и пролезли в пространство между вагонами. Тотошка снял рюкзак и быстро вскарабкался по лестнице. Я подала другу оба рюкзака по очереди. Жесткий толчок ― и состав тронулся.
– Сова, быстго!
Я только-только успела протянуть ему второй рюкзак. Тошка принял его и скрылся. Вагоны заскрежетали, задвигались, я шагала по шпалам следом. Ехал состав медленно, так что я особо не торопилась. На товарный поезд даже на ходу можно запрыгнуть: ползет как черепаха. Вцепившись в перекладины, я поднялась по лестнице и уже вскоре спрыгнула на дно полувагона.
Тошка вовремя отскочил в сторону. Замешкался бы на пару секунд ― и я приземлилась бы ему на голову. Мы привалились к стене, посмотрели друг на друга и одновременно засмеялись. Страх, напряжение ― все ушло со смехом, осталось позади.
В полувагоне пахло железом и смазкой. Грязный пол и стены были в темных масляных разводах. Все покрывала черная пыль: видимо, в вагоне часто возили уголь. Высота стен была метра два; мы могли видеть только небо и верхушки высоких деревьев, остальное ― только если бы на что-нибудь встали.
Расстелив на грязном полу полиэтиленовую пленку, а сверху походный коврик, мы уселись и решили пообедать. На обед ― сухари, колбаса и яблоки. Уже через десять минут пути мы стали походить на чертей: угольная пыль оседала на всем ― на одежде, волосах, еде, коврике. Уголь скрипел на зубах.
– Не жалеешь, что согласился на эту безумную авантюру? ― спросила я.
– Нет, Сова. Знаешь, ни капельки не жалею. Тепегь гад, что ты меня уломала. Давно надо было замутить что-то такое. Ведь жизнь без пгиключений как суп без соли.
– Тебе не жалко твоих родителей? Они у тебя нормальные и не лажали так, как мои.
– Жалко. Но ведь я жив и здогов. Я не стал колоться, не пошел пгыгать с кгыши или делать что-то подобное. Я просто отпгавился в путешествие. Все путешествуют, вот и мы сейчас тоже. Так что не думаю, что им стоит пегеживать. Пгосто наша поездка немного затянется, но думаю, когда-нибудь мы все же вегнемся.
Поднявшись по перекладинам, мы сели на бортик. Лицо обдувало ветром, состав дребезжал, впереди виднелась линия уходящих вдаль вагонов, розоватых в закатном солнце. Леса и поля чередовались с деревенскими домиками. Навстречу проехал грузовой поезд с цистернами. Я насчитала пятьдесят два вагона.
Вернувшись вниз, мы легли на коврик. Я достала плеер, протянула другу один наушник, включила музыку. Вагон трясся, гулко постукивая колесами на стыках рельсов. Мы слушали кассету, где были записаны все любимые треки, и смотрели в ясное голубое небо. Я погрузилась в блаженную меланхолию. Следующая песня ассоциировалась с Русланом.
Интересно, как он сейчас? О чем думает? Сказал банде Ржавого, что нашел убийцу их главаря? Уверена, что нет. Все так ужасно… Надо же было так вляпаться. Влюбиться в того, кто больше всего на свете мечтал меня уничтожить. Но в этой безнадеге было светлое пятно ― мы с Русланом делили тайну. Если он не выдал меня, значит, я все еще ему не безразлична. Он думает обо мне, страдает. Пытается забыть. А что я? Я не хотела его забывать. Музыкой я воскрешала яркие эмоции, которые испытала благодаря Руслану.
Песня кончилась, я нажала на «стоп». Достала кассету и, просунув в дырку найденный на полу штырь, прокрутила и сделала несколько оборотов ленты. Потом я захлопнула крышку и снова включила ту самую песню. Надо беречь батарейки. В пансионе я так зарабатывала на булочки с компотом: на уроках все отдавали мне свои кассеты, я прокручивала их карандашом ― даже у богатых батарейки садятся быстрее, чем хочется.
Я прослушала песню восемнадцать раз подряд. Она не отпускала меня. Конечно, можно было включить другие, чтобы поскорее забыться. Но я не хотела хоронить прошлое, ведь кроме мук оно несло счастье. Там осталась моя любовь, и я хотела ощущать ее каждым нервом. Нет ничего важнее, чем чувствовать себя живой. Если это невозможно без страданий, ну что ж, я готова страдать хоть всю жизнь. Худшее, что можно сделать с человеком ― лишить его эмоций. Поэтому я слушала только песни, которые ассоциировались у меня с моей болью.