«Ты опоздал на поезд в Рай, тебе достался адский драйв!» ― вспомнились слова из песни, когда я смотрела на дым, который валил из нашего грохочущего полувагона. [10]
Мы вылезли и перебрались на ближайшую открытую платформу-лесовоз. Сидеть на ней было гораздо удобней, чем на бортике полувагона, поэтому большую часть пути мы провели там. Мимо проносились поля, овраги, холмы, заброшенные деревни, дома с заколоченными окнами. Еда, нарды, домино, любование пейзажами, музыка, сон ― так прошел наш день. Вечером поезд стал замедляться. Но по ощущениям, нам предстояло еще ехать часа три минимум.
– Неужто из-за нас? ― спросила я почему-то шепотом.
Машинист какого-нибудь из встречных поездов мог заметить нас и доложить дежурному, а тот ― уже нашему машинисту.
– Может, засекли… ― ответил Тошка шепотом.
Поезд остановился. Мы сидели, не шевелясь. Снаружи раздались крики ― кто-то кого-то звал. Через некоторое время в полувагон заглянул путеец в оранжевой жилетке.
– И чего мы тут делаем? ― рявкнул он.
– Здгасьте, ― ответил Тошка. ― Мы едем. Нам бы до Вогонежа.
– А вы в курсе, что так ехать незаконно, и я могу милицию вызвать?
– В кугсе. Но не надо милиции, пожалуйста. Мы ского сойдем… Нам бы до Вогонежа…
– Приехали уже. Выметайтесь отсюда. Ваша остановка. И по-быстрому!
Пришлось собирать вещи. Мы оказались на мелкой станции посреди леса. Кирпичное здание приветствовало нас надписью «Станция Дрязги». Бараки, деревенские дома, сорняки ― вот, что представлял собой поселок с неблагозвучным названием.
Тошка долго мучил кассиршу на вокзале.
– Электрички три раза в день, в семь утра, в десять и в пять часов дня. Вы уже опоздали сегодня на последнюю, а завтра отмена на первые две, ― раздался недовольный голос из окошка.
– Как отмена?
– Вот так. Ближайшая ― завтра в пять.
– А если побыстгее нужно уехать? Может, с соседних станций больше электгичек?
– На пятьсот третьем километре, в Ведринцево… в общем, до Усмани везде две электрички в день. И отмена на всех станциях. А вот в Усмани больше, там утренние есть, те, которые здесь без остановок едут. Так что ближайшая ― Усмань. Там из утренних будет в 9:15 и 11:20.
– Спасибо. А не подскажете, товагные поезда здесь часто останавливаются?
– Очень редко, ребят, раз в несколько дней.
– Еще подскажите, сколько километров до Усмани?
– До Усмани… Хм… Может, тридцать, может, чуть больше.
Когда мы спустились с платформы, Тошка озвучил планы:
– В общем, сейчас выходим на догогу и ищем попутку. Подвезут до Вогонежа ― будет здорово. Но даже если до Усмани ― и то неплохо. В Усмани утгом сядем на электгичку и доедем до Вогонежа или товагняк возьмем. От Вогонежа уже легче дальше ехать.
Оказалось, найти попутку ― не так просто. Мы долго шли вдоль дороги, по очереди вытягивая руку. Менялись ― рука быстро уставала. Машины останавливались редко, за полтора часа остановились трое. Двое ехали совсем не по пути, а третий готов был нас подвезти до Никольского.
– Это не так далеко от Усмани, ― сказал водитель «Газели». ― Километров десять.
Мы забросили рюкзаки в кузов и сели в кабину. Когда мы планировали маршрут, то старались избегать автомобильных дорог, потому что автостоп означал расспросы. Так и оказалось. Откуда вы? Куда едете? А родители знают? А сколько вам лет? Тошка врал, что мы отбились от нашей туристической группы, едущей в Воронеж, и пытались ее догонять. Водитель кивнул, поверил или нет ― неизвестно.
Он высадил нас у поворота.
– Там дорога изгибается, вы сократите, если напрямик пойдете, через поле. Удачи вам, ребята, ― сказал он и уехал.
Перед нами простиралось огромное поле подсолнухов. Тысячи золотых головок тянулись к солнцу. Мы пробирались среди цветов, видя перед собой только безбрежное желтое море. Мы шли уже час, и казалось, что это поле никогда не кончится. Весь мир в одно мгновение будто зарос подсолнухами, кроме них не было ничего.
– Фу, давай отдохнем, ― Тошка повалился на землю, и я последовала его примеру.
Он достал пакетик с травой и сигарету, сделал косяк.
– Чтобы идти было веселее.
Наша остановка затянулась. Мы валялись на траве, передавали друг другу косяк и смеялись над всем подряд. Все, что видели или о чем вспоминали, вызывало приступ смеха. Смеялись друг над другом, подсолнухами, путейцем, кассиршей на вокзале, над названием поселка ― Дрязги, ― и даже над бонами и той стрелкой в «Елочках».
Посмотрев на головки подсолнухов над нами, я вдруг в каждой увидела лицо, милое и улыбающееся. Это зрелище заворожило. Я привстала, чтобы получше разглядеть цветочные лица. Рты подсолнухов открывались и закрывались. И вдруг они хором запели песню голосом Леонида Агутина:
― Ты видишь это? ― возбужденно сказала я и встала, чтобы посмотреть, как себя ведут другие подсолнухи. До горизонта тянулись лица и поющие рты.
– Что? ― спросил Тотошка.
– Лица. И они поют.
– Ооо… Кто-то накугился. Пегедавай косяк, чего зажала?
– Неа, ― сказала я и затянулась.
– А ну отдай! ― Он встал и попытался выхватить косяк.
– А ты отними! ― сказала я и побежала в заросли.
Вокруг мелькали солнечные улыбающиеся лица. Они смотрели на меня и радостно пели:
Тотошка сбил меня с ног. Я повалилась на спину, друг упал сверху.
– Тебе не больно? Пгости! ― Он приподнялся.
Я сделала затяжку, посмотрела на Тошку и увидела что-то, чего раньше не замечала. У него очень милое лицо, если, конечно, стереть это вечно придурковатое выражение. Я вдруг подумала о том, как он натерпелся за годы нашей дружбы. Он всегда со мной, никогда меня не бросит. Даже если от меня отвернется весь мир, у меня останется Тошка.
Я приподнялась, прильнула к его губам и выдохнула дым ему в рот. Его глаза округлились. Я дала ему затянуться.
– Что? Что ты так уставилась, будто задумала что-то нехогошее? ― спросил он недоверчиво.
Он такой красивый, мой родной, любимый Тотошка. Мне хотелось вечно смотреть в его лицо.
– Почему же нехорошее? Тебе понравится, обещаю, ― прошептала я, обняв друга за шею.
– Так что же это? ― Он смотрел на меня растерянно.
– Давай, Тошк. Я знаю, ты всегда этого хотел. ― Я закатила глаза.
– Хотел что?
– Это самое. Конечно, не со мной, а со своей сексуальной училкой по русскому, про которую ты мне все уши прожужжал, и знаю, что я не тяну на ходячий секс, но это лучше, чем ничего. И сейчас все может случиться, если ты не будешь тупить.
Его лицо вытянулось от удивления и страха, он перевернулся и слез с меня.
– Можно мне для начала еще газ пыхнуть? Успокоить негвы.
Я села и снова дала ему затянуться.
Тошка собрался с духом и поцеловал меня. И этот поцелуй ― самый вкусный из всех, что я пробовала. Со вкусом солнца, меда и лета. Друг жутко нервничал, трясся как лист на ветру. Я сняла футболку, легла на листья подсолнуха. Тошка отвернулся. Часто задышал.
– На двоге тгава, на тгаве дгова, газ дгова, два дгова, тги дгова. На двоге тгава, на тгаве дгова…
– Заткнись.
– Газ дгова, два дгова…
– Иди сюда. Быстро.
– Ты увегена? ― Голос друга дрожал.
– Уверена.
– И тебе не страшно?
– Ни капли.
Мне не так уж хотелось заняться с ним сексом. Просто… Меня переполняло странное чувство, хотелось как-то отблагодарить друга за все, что он для меня сделал. Подарить ему что-то, дать то, что будет для него важным и ценным.
Он повернулся ко мне. Посмотрел в глаза. Нерешительно и неловко положил на меня руки, одну на голову, вторую на талию. Провел ладонью по моей щеке, спустился ниже. Наглаживал меня то тут, то там, нажимал, изучал мое тело, как свой новый магнитофон. Затем он наклонился надо мной, и мы снова поцеловались.
Он приспустил штаны и лег на меня. Долго пыхтел и возился.
– Это бедро, ― пауза. ― Это живот, ― длинная пауза, мой крик: ― Не туда!!! Мог бы и потренироваться заранее!
– На ком?
– Ты говорил, что твой одноклассник прошлой зимой трахнул снежную бабу. Вот он, думаю, отличит, где бедро, а где… Кхм….
Да, поначалу у нас получалось глупо и комично. Но вскоре Тошкин страх отступил, над разумом возобладали инстинкты, лицо разгладилось. Пришли желание и страсть. Во мне словно взорвался фейерверк, который поднял меня в воздух. С Тошкой все было не так, как с Русланом. Больше мягкости и очаровательной неуверенности. И одновременно… больше спокойствия, какой-то глубокой природной силы и твердости.
Потом мы лежали на земле и смотрели вверх, на раскачивающиеся головки подсолнухов.
– И что тепегь? ― спросил Тошка.
– В смысле?
– То, что пгоизошло между нами. Это должно что-то значить?
Я пожала плечами.
– Секс, Тошка, это только секс. Что он должен значить? Радуйся, ты больше не девственник. И ты по-прежнему мой друг.
Молчание.
– Друг… Никогда не думал, что такое чудесное слово может звучать так тоскливо.
Он перевернулся на другой бок, а я совсем не вникла в смысл его фразы, тут же ее забыла. Подметила лишь, что впервые за всю нашу дружбу он четко произнес букву «р».
Подсолнухи повернули свои золотые лица к западу и пели песню заходящему солнцу.
Там ярче солнце и теплей,
Там нет ни снега, ни дождя,
Там, на сиреневой луне
Ты позабудешь про меня. [13]