Я немного приободрилась, только когда Юрец сообщил мне, что то, чем мы занимаемся ― незаконно, и мы теперь ― экологические террористы.
Дороги. Города. Кремли. Церкви. Мосты. Музеи. Набережные.
Ночь. Костер. Гречка и сардельки. Ден, открой портвейн. Ну вот, все, теперь ― полный набор счастливого человека.
Все время пасмурно, и этот нескончаемый дождь. Я постоянно дрожала от холода, то и дело пропадал голос.
Грязные дела. Кражи. Вечное безденежье и голод. Нескончаемые бухаловки. Кислый запах стоялого алкоголя и сладковатый ― засохшей блевотины.
Когда были на вписках, посуду не мыли до тех пор, пока не останется ни одного чистого предмета. Мытье посуды ― настоящий ритуал, мы обожали проводить его под приходом. Специально делали много пены, рассматривали переливающиеся пузырьки, искали в каждом целую Вселенную. А иногда мыльная пена казалась мне скопищем разноцветных жучков, которые копошатся друг на друге.
Концерт за концертом. Открытая площадка под мостом. Цех старой фабрики. Парковка. Заброшенная церковь. Чердак. Подвал. Небольшой клуб. Парк. Люди, которым срывает крышу. Люди, которые превращаются в животных. Музыка ― самое сильное оружие массового уничтожения. Ты ощущаешь, что время остановилось, что изменились физические законы планеты. Понимаешь, что жизнь ― штука необратимая. Жизнь ― самое прекрасное, что нам дано.
Мы не всегда слушали панк-рок. Он ужасен. Слушать его надо порционно и только в такие моменты, когда ненадолго хочется убить в себе человека. И в то же время… что-то в нем есть. Он прикольный. Среди миллиона песен о любви, деньгах, тачках нашлись песни о… хм, о таком, например: «Был солнечный денек, *** (отличная) погода. И вот открыл я банку с малиновым компотом. Я *** (навернул) пол-литра и началась рвота, кровавая рвота от этого компота!». Это весело. Это дерзко. Это необычно. [15]
Панк кричал нам: выбросите телек из окна на головы своим кумирам. Думайте своей головой и будьте собой.
На ночь мы остановились в старинной заброшенной усадьбе в одном из поселков нижегородской области. Конец сентября выдался холодным и сырым, мы сильно мерзли, даже водка не согревала.
Мы уже неделю были без денег. От дошираков тошнило и болел живот.
Юрец и Тошка развели костер у окна. Дышать стало нечем, зато по телу разлилось долгожданное тепло. Сначала ребята сожгли шкаф, потом содрали паркет в соседней комнате. Тишину нарушали хор голодных животов и треск горящих досок.
– Блин, когда будут деньги, я куплю ведро селедки в рассоле. До жути хочу селедки. С луком и на черный хлеб, ммм… ― блаженно сказала Ника.
– Картошку пожарим. С грибочками, зеленью и чесноком, – подхватила Аня.
– Шашлык нормальный замутим, ― добавил Игорь.
– Тогтик купим. С жигным кгемом, ― вздохнул Тошка и подкинул в огонь еще немного паркета.
И снова животы синхронно заурчали.
– Эх, ладно вам мечтать, ― заворчал Юрец. ― Мой живот сейчас сам себя переварит. Тох, у нас костер затухает. Нам надо больше пола…
― Вам нужно увидеть это! Это безумно популярные ребята! ― возбужденно говорила Ника по дороге. Мы направлялись на большой панк-рок концерт, проходящий в цеху старой фабрики на окраине Нижнего Новгорода.
Перед входом Юрец тайком сунул нам с Тошкой по отвертке.
– Зачем это? ― Я повертела в руках инструмент.
– Спрячьте куда-нибудь, чтобы при досмотре не нашли, ― сказал Юрец.
– Зачем?
– Это крутые парни, они собирают полный зал. Черт знает, что может случиться. На всякий случай.
Мы с Тошкой переглянулись и послушно спрятали отвертки под одежду.
Собралось действительно много народу. Цех здорово переделали в концертный зал, если не знать, то не отличишь от клуба.
На баре мы взяли пива. Умирая от жажды, я выпила залпом полстакана.
– Не налегайте, ― сказал Юрец. ― Оно тут димедрольное, быстро вырубитесь.
Опьянение я почувствовала через минуту. Как будто жахнула стакан водки.
Допив пиво, мы стали протискиваться ближе к сцене. Вскоре по толпе пронесся рев, вышедшая группа сразу же, без приветствия, рубанула музыку. Она была отпадная. Сумасшедшая, как и сами исполнители. Я чувствовала от них мощный поток энергии; он имел материальную оболочку; протянешь руку ― и схватишь. Толпа прыгала. Я слилась с ней, стала маленькой каплей в океане безумия. И это мне чертовски нравилось! Музыканты ― настоящие отморозки: мочалились друг с другом на сцене и показывали фокусы с огнем. В нос ударил резкий запах бензина ― или что там они набирают в рот, чтобы извергать пламя?
Под конец выступления солист напал на барабанщика, разбил о его спину гитару и бросил щепки в толпу. Будто обезумевшие от голода животные, которым кинули жратву, фанаты бросились поднимать эти щепки. Били, толкали, топтали друг друга, пытаясь урвать личный кусочек безумия.
А потом произошло что-то невообразимое.
Кто-то бросил дымовую шашку, половина зала утонула в едкой черной мути. Стоя в другой половине, мы смотрели, как дым расползается и приближается к нам. А потом раздались крики и шум борьбы. Визг, мат, грохот слились в зловещую какофонию. Толпа хлынула на нас. Людской поток норовил опрокинуть меня. Все мчались к выходу, прочь от центра, прочь от безумия. Еле держась на ногах, я плыла с толпой непонятно куда. И тут я вспомнила про отвертку, достала ее из-под футболки. Я не понимала, что происходит. Тошка схватил меня за свободную руку. Я посмотрела в его дикие глаза и крепко сжала пальцы в ответ. Нам нельзя теряться в этом хаосе.
Мне неоднократно прошлись по ногам, хорошо, что в камелотах железные вставки. Зажало со всех сторон так, что сдавило легкие. В зале царила паника, усиливающаяся из-за неизвестности. Идя чуть впереди, Тошка протискивался сквозь толпу и уверенно вел меня куда-то. Мы оказались на улице, но на этом кошмар не кончился. Тут, у выхода, нас ждали.
Перед глазами мелькали кастеты, цепи и биты. Чьи-то нунчаки обрушились на голову человека, который выбежал из зала передо мной.
А кто-то уже несся на меня, держа в руке ржавую «змею»…
Я не видела его лица, не могла разглядеть одежду. Все произошло слишком быстро. Перед глазами поплыло. В кровь выбросился адреналин. Взмах железной цепи ― и мою челюсть, шею и грудь пронзила резкая боль. Я еле удержалась на ногах. Закружилась голова. Я понимала, что у меня нет времени на то, чтобы прийти в себя ― нужно действовать, иначе получу второй удар. Боль всколыхнула злость, а злость придала сил и смелости. Я с диким криком выбросила вперед руку с зажатой отверткой, целясь нападавшему в живот, и почувствовала, как железный штырь вонзился в мягкие теплые ткани. Человек передо мной согнулся пополам, тяжелая цепь упала на землю. Тело сообразило быстрее мозга. Я развернулась и рванула прочь, слыша за собой звуки борьбы. На людей, выбегающих из зала, нападали так же, как на меня.
Взмахи кулаков. Удары тяжелыми ботинками. Железо. Кровь.
Я бежала между цехов. Выцветшие красные стены, заколоченные окна, заросшие сорняками дорожки ― тусклое, безнадежное место. За поворотом справа в двадцати шагах стояла толпа. Мне что-то с ненавистью закричали, я быстрее промчалась дальше, за мной кинулись. Сколько преследователей? По звуку шагов ― двое, трое, десять, сотня…
Казалось, мои внутренности поднялись к горлу, смешались и перевернулись от страха. В спину летели глумливые крики, в которых слышалось яростное желание убивать.
– Наша! Наша! Ты ― наша!
Слова вновь прибавили мне сил, а разум взорвался отчаянной ненавистью. Каково черта я ваша? Кто дал вам право считать так, ублюдки?
Только теперь я поняла, что где-то потеряла Тошку. Наверное, мы разжали руки у входа, когда мне врезали цепью. Где он сейчас? Смог ли убежать? Накатила новая волна, на этот раз страха, и гораздо сильнее. Ведь это был страх за друга, а не за себя.
Рот заполнился кровью. Не было времени сплюнуть, и я проглотила ее.
Дорожка, по которой я бежала, становилась все у́же. Стены постепенно сдавливали меня и загоняли в ловушку. Я поняла это слишком поздно, ― когда оказалась в тупике. Я подняла с земли пустую бутылку, разбила ее о кладку и, развернувшись, выбросила руку с розочкой вперед. Я не сдамся. В крови зашкаливал адреналин, я знала, что буду защищаться до последнего. Все тело напряглось.
На меня надвигалась толпа. Теперь я видела их лица. Дерзкие. Ухмыляющиеся. В них не было ничего человеческого.
Выход, думай, думай, срочно ищи выход. Но выхода нет.
Бритый череп. Высокие ботинки. Мой триггер. Вечный страх и ночной кошмар. Их было человек пять, и среди них ― девчонки. В узких джинсах и бомберах, с бритыми головами и длинными прядями на висках.
– Чур, она моя, ― игриво сказала одна и вышла вперед, вертя в руке нож-бабочку.
Я стояла, не шевелясь, выставив вперед свое бесполезное оружие. Резким ударом ноги девчонка выбила у меня розочку. В кисти что-то хрустнуло, боль пронзила руку до самого плеча. Девчонка ударила меня снова, в колено, и я упала на землю.
– Ты слушаешь неправильную музыку. И тусуешься с неправильными людьми, ― сказала она, медленно обходя меня. ― А неправильные люди не должны жить.
Следующий удар пришелся по почкам.
Нужно было встать и защищаться, но я не могла. Во мне будто села батарейка. Я часто-часто дышала, перед глазами все кружилось, я видела мир пятнами. Вот он и настал, мой пиндец. А мне всего пятнадцать… Интересно, как я буду смотреться в формалине?
– Мы оставим тебе подарочек на память…
Скинхедка улыбнулась, эта улыбка больше походила на оскал. Я заглянула в ее глаза и с ужасом поняла, что она куда безумнее, чем мне казалось. Блеснуло лезвие. Дрогнул воздух. По спине побежали мурашки, целый град мурашек.
– Девчонки, подержите ее.
Я кричала и пыталась вырваться, когда на мне резали футболку. Но ноги и руки будто клещами зажали ― меня держали четверо, а одна… Страх поднимается к горлу ядерным облаком.