Залив воду в бутылку, он добавил обеззараживающую таблетку, потряс. Ожидание было мучительным. Я, отворачиваясь, ходила вокруг. Подумала, что, раз здесь лужа, может, где-то недалеко будет озеро почище? Или, если повезет, то родник? Но ничего не нашла.
Наконец, спустя минут двадцать, Игорь объявил, что теперь воду можно пить. Мы передавали друг другу бутылку. Наконец и я жадно присосалась к ней. Вода была ужасной на вкус, будто пьешь из аквариума, в котором две недели плавали мертвые рыбы. Я проглатывала ее, зажав нос пальцами. Аня последовала моему примеру. Мы выпили по несколько глотков, затем Игорь снова проявил строгость.
– Подождите, дайте организму понять, что вода в него попала! Она отстойная даже после таблетки, нельзя пить ее много. По чуть-чуть, чтобы не отбросить копыта. Скоро мы обязательно найдем что-нибудь получше, я обещаю.
И через пару часов мы нашли чистый ручей. Никогда не пила ничего прекраснее! У этой воды был вкус талого снега. Свежий и холодный вкус зимы.
Этот вечер и ночь были лучшими в моей жизни. Мы разбили палатки на опушке леса, а вдалеке уже виднелись огни какой-то деревни. У нас было много воды, консервов и водки. Мы утолили жажду и наконец-то выбрались из чащи. Жизнь прекрасна!
Проснулась я с гудящей головой. Кажется, вчера перед сном мы на радостях переборщили с водкой. Но теперь есть вода… Нам больше не придется страдать. Я выбралась из палатки, и меня до мурашек пробрала утренняя свежесть. Я выпила столько воды, что чуть не лопнула. Теперь у меня на всю жизнь останется этот страх ― страх жажды. Мой третий триггер после бритоголовых парней и собак. Вряд ли я когда-нибудь выйду из дома дольше, чем на пятнадцать минут, без бутылки воды в рюкзаке.
Пройдя деревню, мы остановились у указателя, и Тошка стал искать название на карте. Мы находились на дороге между Тверью и Ржевом.
– Нам нужно до Гжева, ― сказал Тошка. ― А там до Питега идут ггузовые поезда.
Выйдя на шоссе, мы разделились по двое-трое и разбрелись: так легче поймать попутку. Мы с Тошкой доехали до города на старом «фольксвагене», у которого были явные неполадки ― все скрипело и жутко трясло даже на самых мелких кочках.
На узловой станции стояло много товарняков, и один из них как раз скоро собирался в путь. На этот раз мы решили проникнуть в поезд официально и спросили разрешения у машиниста. И тут нам повезло снова ― машинист дал добро.
– Только вам нужно будет слезть чуть раньше Питера, чтоб вас не заметили, ― сказал он.
В ожидании поезда мы прогуливались вокруг станции. Остановились у плодовых деревьев ― листья на них уже опали, но последние фрукты стойко держались, ― и нарвали целый пакет дикой груши и терна. И вот наконец забрались в вагон-платформу с низкими бортиками.
Было здорово ― ехать и видеть, как мимо пролетают города, поля и леса. Мы расстелили коврики на грязном полу, расселись. В дороге играли в «угадай слово», только с подсказкой: слово должно отражать то, что произошло с нами за последние три дня. Аня загадывала первой. Придумала она подозрительно быстро.
– Это одушевленное? ― спросил Юрец.
Мы говорили очень громко, пытаясь перекричать стук колес и дребезжание железных вагонов.
– Нет.
– Неодушевленное? ― Моя очередь задавать вопрос.
– Да.
– Это жидкость? ― продолжила я.
– Да.
– Вода!
– Да.
Ника удивленно посмотрела на меня.
– Это было предсказуемо. ― Я улыбнулась.
Мой «бурелом» отгадывали довольно долго. А вот Никину «пулю» отгадали в первую минуту.
– Смотги, смотги. ― Тошка потряс меня за плечо через восемь часов пути. ― Смотги на указатель! Тебе должно понгавиться.
Тошка показывал на дорогу, я вгляделась в синюю надпись и прочитала вслух:
– Дно… Дно! Ничего себе. Почти что Днице!
Мы хихикнули.
Поужинали тушенкой и сухарями. Водка тоже пришлась очень кстати: резко похолодало, теперь мы пожалели, что выбрали открытую платформу. Ее всю продувало. На ходу мы перебрались в соседний полувагон, где можно было спрятаться от ветра.
– Знать бы, что на товарняках так круто, давно бы так перемещались, ― сказала Аня, отпивая из бутылки и закусывая грушей, затем передала бутылку мне. Я тоже выпила и закусила терном: он нравился мне больше, потому что был слаще и вязал рот. Плоды сморщились и успели слегка высохнуть, но все равно отлично сгодились на закуску.
Ночью я долго не могла заснуть: смотрела в небо и думала о том, как было здорово когда-то очень давно, когда мы вдвоем с Тошкой ездили из города в город на таких же товарняках. В ссоре с Никой я сказала правду: тогда у нас ведь действительно почти не было проблем. Деньги находились сами собой, они особо и не были нужны, а тратили мы их рационально. Нам не требовалось спускать все на бухло, колеса или бары, снимать дорогие номера в отелях, а потом судорожно рыться по карманам в поисках мелочи на «доширак».
С новой компанией, как бы я к ним ни привязалась, проблемы только множились. Приходилось грабить, бомжевать, рисковать, а теперь еще и уворачиваться от пуль. Я вздохнула. Вот бы вернуть то время… Было здорово. И тут Тошка, лежащий рядом, вдруг взял меня за руку.
Наверное, он подумал о том же.
Глава 24
В душе играл бессмертный питерский рок.
Чтобы согреться в ноябрьском Питере, я надевала под камелоты шерстяные носки со снегирями, купленные в переходе у бабушки. Мы до мозолей танцевали под песни уличных музыкантов, орали до сорванного голоса, пили вино из горла и никогда не успевали на развод мостов…
– Рваные кеды по первому снегу. В драных носках, да по талому льду. Голой ногой по живому асфальту, и восемь километров по дороге…[17]
Мы бухали на квартире у каких-то музыкантов. Я перепила и не запомнила, у кого именно, ― слишком много имен, знакомств, тусовок. Потом Юрец сказал, что это безумно крутые парни, которые собирают на своих концертах по пять тысяч человек. Да ладно? Черт, да я же сидела у того на коленях… и вместе с тем курила косяк, а с тем просто стояла на балконе и терла за жизнь. А тот пытался уломать меня на секс, но я сказала ему, что я же «не из таких», ха-ха, да просто потому, что он мне не понравится. И тут такое… Пять тысяч? Черт, я думала, музыканты, у которых тысячи фанов, живут где-то в другой Вселенной, высоко над нами. А оказывается, они такие, как мы.
С балкона чужой огромной квартиры открывался потрясный вид на реку Мойку. Я смотрела на мост, слышала доносящуюся из комнаты гитарную музыку и думала о себе и ребятах. О том, кто они и кем я стала благодаря им. Мы ― путешественники, бродяги, свободные, как птицы. Что я узнала о панке? Панк ― это не мода и не стиль одежды. Это способ изменить себя. Музыка кричит нам: сделай что-нибудь со своей жизнью, чувак. Не просри ее. Построй ее так, как видишь сам. Перестань верить телевизору. Перестань верить учителям. Перестань верить кумирам. Не позволяй никому откладывать личинки ложной информации в кокон твоего мозга. Интересно, если я бы слушала рэп или попсу, осмелилась бы сбежать из дома? Или именно панк в моей крови подтолкнул меня к этому решению?
Под утро мы ввалились в свою квартиру. Перед дверью ― целая гора обуви. Юрец споткнулся о чьи-то кроссовки и упал, утащив за собой Аню. Они валялись на полу и дико ржали. Остальные тоже прыснули со смеху.
– Эй, ты лежишь с моей девушкой, если что! Убери свои шаловливые ручки! ― наигранно возмущенным тоном сказал Игорь.
– Мне больше некуда деть свои ручки, ― сказал Юрец, обнимая Аню. ― Иди к нам, пупсик, и тогда они пристроятся на твоей заднице.
– Ага, разбежался, котик. ― Игорь оперся о вешалку. Она опасно накренилась и… вместе с вешалкой на пол повалился сам Игорь. Он приземлился спиной четко на Юрца.
Новый взрыв хохота.
– Твоя задница думает по-другому, котик, ― хохотнул Юрец. ― Ну что, тогда все идите сюда! Половое пати! И принесите бухло из морозилки…
Мы валялись на полу, среди горы одежды и обуви, пили клюквенную настойку, передавали друг другу палку сырокопченой колбасы. Резать было лень, поэтому мы просто откусывали от нее по очереди. Мое настроение опять было на высоте. На душе ― Питер, Питер, Питер!
На глазах выступили слезы. Меня переполняла любовь к этим ребятам. Мне снова казалось, что без них я ― никуда. Несмотря на все проблемы.
На следующее утро мы с Тошкой проснулись раньше всех. Он сделал кофе, я нарезала белый хлеб, намазала маслом, сверху положила треугольные ломтики вареной колбасы, а на них ― по веточке зелени. Получилась елочка… Кто научил меня этому? Наверное, мама. Мама… Как давно я не вспоминала это слово.
«Мама», ― прошептала я, пробуя слово на вкус.
– Может, пгогуляемся? ― спросил меня Тошка после завтрака. Я согласилась.
Бесцельно и молча мы шли по улицам, кутаясь в куртки. Холод проникал под кожу. Впервые за долгое время мы остались вдвоем. С неба сыпал не то дождь, не то снег, и этот колючий снегодождь забивался за шиворот.
Идя по временному деревянному переходу, на середине мы остановились и сели на бетонный блок, спина к спине. Здесь было сухо, над переходом ― железный навес. С Тошкиной стороны открывался вид на парковку, с моей ― на стройку. Я достала сигареты.
– Дай одну, ― сказал Тошка.
– Черт, последняя.
Погруженные в атмосферу мрачной индустриальной романтики ― хмарь, бетон, стройка, ― мы в полном молчании выкурили на двоих последнюю сигарету.
Тошка мял края куртки. Пауза затянулась. Я знала, что он хочет поговорить о чем-то важном, и гадала о чем. Если я буду торопить, то спугну его, и он вообще закроется от меня.
– Мне пиндец как стгашно, ― наконец сказал Тошка.
От неожиданности я закашлялась, подавившись дымом. Наши затылки соприкасались. Я сделала затяжку и передала сигарету другу. Что тут скажешь?
– Стгашно, что не знаю, что будет завтра. Нас убьют? Посадят в тюгьму? Мы где-нибудь сдох