– Ой, заткнись. – Дана говорила грубовато и коротко. – Галь, ты воспоминания оставлять будешь? Думала уже, с кем их делить?
Смех оборвался. Галка сгорбилась, втолкнула в рот пирожок и замерла, словно у нее не нашлось сил, чтобы его прожевать.
– Не знаю. Подумаю. Вас, если что, позову.
– Зови, – закивала с готовностью Маша. – Мы придем.
– Чего ты там рисуешь постоянно?
Дана чутко следила за разговором и все пыталась перевести его в нужное русло. Маша чуть повеселела, Галкино опьяневшее лицо морщилось, надо было вмешаться.
– Заказ.
– А много платят? – Маша отщипнула еще кусочек пирожка, но не ела его, катала в пальцах.
– Мне не хватает, но деваться некуда. Тебе зачем? Тебя же папочка с мамой обеспечивают.
– Папа и мачеха, – поправила Маша и, увидев кивок от Кристины, чуть расправила плечи. – Корм дорогой, уколы тоже. Хочу подрабатывать начать.
– Так ты же маленькая совсем. И рисовать не умеешь.
– Повзрослею. Научусь.
– Я могу помочь. – Дана достала вибрирующий телефон и погасила экран. – В смысле, с работой. Рефераты там, доклады… Не очень сложно, хоть и платят мало. Курсовые научу оформлять, если хочешь.
– Хочу. Хотя бы попробовать.
– Наш человек! – Галка подняла кружку, как рюмку. – За тебя, Маш. Борись, и все получится.
– Слушай, а Анна Ильинична готова? – Маша отложила растерзанный пирожок и взглянула на Кристину.
– Давно уже. Лидию дописала, еще там по мелочи… Меня эти вещи чужие скоро из дома выселят.
– А меня не вещи. – Галка понимала, что ее несет не туда, но не могла промолчать. – Меня другой человек из головы выгоняет!
И снова жалко и пьяно засмеялась. Вспомнилась Людоедик – Галка не сомневалась, что выглядит сейчас точно так же, но была еще недостаточно выпившей, чтобы этого не замечать. Маша робко потянулась к ней.
– Нет, я серьезно. – Галка положила локти на стол и заговорщически склонилась к ним. – Палыч меня вызывал на одно задание, мы вдвоем с дочерью мертвого мужика принимали. Вдвоем, прикиньте! Вот я никак… не могу с ним… это… Крепкий Михал Федорович, мерзкий мужик. Немного мне осталось…
– Галь, тебе хватит на сегодня, – посоветовала Кристина, поднимаясь. – Пойду. Меня Шмель ждет.
– Ты не слушаешь! Я говорю, что внутри… думаю, что я не Галя. Я мужик этот мерзкий, представь!
Машины глаза встревоженно округлились. Дана вытерла губы пальцами, сложила фантики и поднялась.
– Хорош сочинять, Галь. Давай, заканчиваем. Я еще посижу, помогу, если что.
– Я одна буду, – нахохлилась Галка. – Езжай.
– Но ты же…
– Справлюсь! Я трезвая. И в норме. Вон шторы буду стирать…
И, обрывая тюль с крючков, потянула его на себя. Ей помогли, заодно вылили остатки пива в унитаз, а Дана сходила за Лилией Адамовной, чтобы соседка приглядела – не натворила бы Галка дел. Та забилась в кресло и следила за ними, как за врагами.
А наутро Галка поняла, что заболела.
Силы закончились, но Галка и больной поднимала себя за шиворот и волокла по квартире, тыча носом в особенно грязные углы. Пересыпала ванну едким порошком, подклеивала отслаивающиеся обои в туалете, потом спала несколько часов, ползала под креслами и диваном, выдергивала ковер, чтобы потом бросить его на балконе и забыть. Не прикасалась к книжным полкам и комодам, боялась даже взглянуть на мамины вещи (мама после начала болезни все повыбрасывала, говорила, что выздоровеет и купит новые, а нет – Галке будет легче, но Галке не было легче, как бы она ни старалась). И дальше мерно зарастали пылью безделушки в серванте, фоторамки с выцветшими снимками, документы, сваленные кучей, – мама ненавидела разбирать бумажки…
Галка наскоро перевезла вещи из общаги, обняла вредную комендантшу, как родную, прощая ей и выброшенные из холодильника продукты, и побудки в пять утра, и яростные крики о выселении… Квартира Галку не принимала.
Галка не принимала саму себя.
Чем больше росло в ней горе, раздаваясь, как мягкое дрожжевое тесто под вафельным полотенцем, тем больше в голове становилось эмоций и памяти Михаила Федоровича. И голос, и мысли его все чаще убеждали в том, что он живой и продолжает жить, отвоевывать Галкино нескладное худое тело. Она то забывала есть, то не пила таблеток и антацидов, а то глотала горстями, то беспробудно спала или закрывала все долги за пару дней… Стены сжимались, как больной Галкин желудок.
Вечерами она сидела над пазлами и видела себя будто со стороны – на шее торчала мясистая складка, горбилась широкоплечая мужская спина, а пальцы бегали по разноцветным кусочкам так неловко, тяжело, и деревянный этот мизинец… Он тоже болел, фантом, чужая травма. Галка смотрела и не понимала, она это или нет. И, по правде говоря, не сильно пугалась.
Ее раздирало на двух совершенно разных людей, но она так сильно тосковала по матери, что едва замечала это. Словно почечная колика из далекого детства, вызов скорой и укол болючего спазмолитика – вскрик, онемение в ноге, боль впитывается в мышцы, рассеивается, и сразу же становится лучше, только ногу будто бы сняли и увезли с собой, мама даже колола в пятку иголочкой, чтобы Галка не переживала… Это онемение теперь появлялось всякий раз, когда она забывала про черные кресты в сыром холодном тумане или теряла собственную личность. А потому какой-то там мужик, поселившийся в голове, был словно обезболенный.
Еще и простуда подоспела.
Заходящуюся от кашля Галку выгнали с первой же ночной смены, чтобы она своим чиханием не забрызгала и так не блестящие чистотой столы. Галка даже обиделась – обычная простуда, зря панику разводят. Температура была невысокой, только сильно тянуло, чесалось в горле и груди. Она сходила в поликлинику за больничным, долго плутала по переполненным коридорам под бдительными взглядами старух, бесконечно сидела в очереди у бело-безразличной двери. От температуры Галка то и дело проваливалась как бы в сон, и ей чудилось, что в конце коридора маячит мама, а у мужичка справа на лавочке отрастают красно-шипучие ветвистые рога… В кабинете Галке сказали, что тут вообще-то здоровый прием, и отправили ее к другому входу. Там все повторилось заново: блуждание и огромная очередь, чихание, раздутые носы.
У Галки измерили температуру, выписали справку (она надеялась хоть немного стрясти денег с хозяина рыгаловки), а еще взяли мазок. Галка попыталась слабо возразить, что у нее обычная простуда, что пандемия пошла на спад, больницы стоят полупустыми, что раньше мазка было не допроситься, а теперь… Но даже думать было тяжело, и поэтому Галка послушно запрокинула голову и зажмурилась, когда ватка скользнула глубоко в нос. Много месяцев назад Дана звонила в Минздрав и требовала взять у них с малышами тесты, потому что к страшным головным болям прибавилась потеря обоняния. На том конце трубки ей со скукой в голосе ответили, что тесты берут только у пожилых и пневмонийных.
Но время шло. Только не лечило почему-то.
Галке позвонили через три дня и сказали, что анализ пришел положительный. Потребовали, чтобы она изолировалась, пила витамины и бессмысленные противовирусные, ела лимоны и малиновое варенье, если что – вызывала на дом врача.
Галка безропотно закрылась на все замки.
И вот тогда стало страшно.
Словно очнувшись от бреда, Галка стояла перед заляпанным зеркалом в ванной, и подбородок был густо намазан мыльной пеной, а в руке дергалась бритва. Галка отгоняла чужие мысли и раз за разом протирала светло-белые капли со стекла, словно они одни были во всем виноваты. Она забирала из-под двери заказ с пазлами, сушеным укропом и перцем горошком, стеклянными банками на засолку и долго мысленно считала, хватит ли ей теперь денег хотя бы на пшено. Похороны высосали последнее, что ей удалось скопить.
Иногда Галка думала, что говорит мужским басом, неприятным таким, с хрипотцой. По загривку бежали мурашки, и Галка отмахивалась. Ее все сильнее засасывало в Михаила Федоровича, но она почти не сопротивлялась. Забиралась в кресло, закинув ногу на ногу, набирала незнакомый номер и вслушивалась в гудки.
– Алло. – Голос смутно напоминал о чем-то тянущем, сладком.
– Настенька?
Конечно, Галку не узнавали. Не помнили.
И Михаилу Федоровичу было от этого только больней – он распрямлялся в Галке во весь рост, выталкивал ее, тошно бился в желудке, и Галка ощущала это телом: в правой руке кололо тоненькими иглами, билась жилка на лбу, пересыхали губы.
– Это Миша, – шептала Галка. – Михаил Федорович…
Трубка дышала часто и нервно. Настя была немолодой и полногрудой, с набрякшим фартуком мягкого белого живота, зато смеялась так жизнерадостно, что Михаил Федорович приходил к ней снова и снова. Она закрашивала седину гранатово-бордовым, носила хлопковое нижнее белье и обожала огородные лилии. Весной и летом под ногтями у нее чернела корочка земли, она умело управлялась со шлангами и объедала малину прямо с куста, а еще у нее было трое внуков и полное нежелание хоть что-то менять в своей устоявшейся, спокойной жизни. Встречи с Михаилом Федоровичем ей нравились давно забытой, почти юношеской любовью, но она всегда держала его чуть поодаль. Михаил Федорович понимал это и принимал ее нежелание сближаться.
Сейчас, наверное, она винила себя за это. Галка стиснула телефон и поразилась тому, что вообще набрала номер этой Насти.
– Девушка, – прошипела трубка, – вы с такими шуточками можете идти в задницу!
Будто на нее направили шланг с ледяной арктической водой: Галка встряхнулась, отбросила мобильник и уставилась на него в ужасе. Телефон прополз по ковру, шипя и выплевывая проклятья, ненависть, которые могли родиться только от большой беды. Такой, какая была у самой Галки.
Трубка замолкла.
Галка стиснула виски руками.
Пазлы лежали повсюду – на обеденном столе, на полу, на табуретках со сдернутыми мягкими подушками, засаленными, помнящими мамино тепло. Галка прятала подальше ее комплекты постельного белья, застилала кровать общажными простынями, от которых несло сыростью и чужими сигаретами, рассовывала по шкафам миски и чашки, в которых мама любила готовить салаты из помидоров и молодых кабачков, выбрасывала шампуни и душистые обмылки… В последний раз мама попросила купить ей мыла, дорогого, «шикарнючего», чтобы пахло раем, – она не просила ничего и никогда, и Галка тогда разрыдалась на кухне, понимая, что все. Истратила последние деньги, развела в тазу ароматную мыльную пену и вместе с Лилией Адамовной принесла маме, но та уже не отвечала, хоть и жила еще долго, но все в каком-то забытье.