Диван с подарками опустел, листочки с рисунками забылись на стульях – только одна девочка принесла поделку матери, и та быстро скомкала мокрый листок и сунула его в карман. Незаметно исчез Виталик с матерью. Кажется, Маша сказала им что-то на прощание, но Кристине некогда было прислушиваться: женщина с гулькой приказала ей поставить чайник, а сама полезла на шкаф за сборной солянкой из кружек и блюдец из разных сервизов. Достала сахар-рафинад кубиками, дешевое каменное печенье, вафли и мелкую карамель. Из-под шапок выглянули горящие глаза.
– Угощайтесь! – позвала Кристина.
И они брали печенье варежками, и благодарили чуть теплей, и даже улыбались слабенько. Кристина присела рядом с девочкой в бальной юбке, сказала, что та выглядит как настоящая фея. Не может ли она подарить Кристине немного волшебства? Девочка запылала щеками, потупилась и сказала тихонько:
– Я не умею…
– Главное – захотеть, – пробормотала Кристина.
И девочка, в одной руке сжимающая три печенья, а в другой – карамельку, вдруг резко и горячо обняла Кристину за шею. Сказала, что хочет научиться рисовать тигров (потому что они красивые) и сирень (потому что мама очень любит эти «вкусно пахнущие кусты»), что просит отдать ее в художественную школу, но маме пока некогда, а еще она станет великой художницей и построит приют для бездомных кошек, которые живут у них в подвале.
Кристина попросила девочку никуда не уходить и побежала за своей сумкой. Там, в крошечном скетчбуке специально для набросков в автобусе или магазинной очереди, жил не тигр даже, а гепард – пучеглазый и детский, в самый раз. Со всех ног она примчалась обратно, но девочку уже увели – она с улицы помахала Кристине ладошкой, а Кристина бросила ей из окна вырванный лист с рисунком.
Маша сказала, что девочку зовут Катя и мать ее – наркоманка. Не самый страшный случай, по крайней мере, Катя никогда не приходила побитая и все еще тянулась к ласке, к людям. Не замыкалась.
– Видела, что им наши подарки побоку? – спросила Маша, не отрывая глаза от пряника. – Тут всегда так, они уже привыкли к гостям. То из администрации придут с пазлами, то из области приезжают, то на Новый год собирают мешки с конфетами… А дети знают, что все просто откупаются, у детдомовских детей то же самое. Но когда к ним ласково, когда их по головам гладят… они оживают сразу. Ты молодец.
Кристина кивнула ей с набитым ртом, немного стыдясь, что съела целый пряник, предназначенный для чужих детей, и незаметно сунула Маше пряник другой – шоколадно-ореховый, сладкий. Машины глаза повлажнели.
– От одного ничего не будет, – подмигнула ей Кристина.
– Будет, – пробурчала та.
– Мария, не горбись. И набери карамель, положи детям в карманы, видишь, почти все ушли.
– Хорошо. Иду.
…До позднего вечера, пока не погасло небо и не загорелись прямоугольники окон в девятиэтажных домах, Кристина слонялась по городу и пыталась растревожить то чувство, которое вызвал в ней повзрослевший Виталик. Дядька внутри царапался и подвывал, а Кристина думала, что он не просто память или эмоции, а настоящий человек, только очень маленький и тихий, и что встреча эта далась ему невыносимо. Чувство было чужим, и что-то внутри Кристины отторгало его, как пересаженную почку, – она же во благо, поможет выжить, а температура под сорок и страшная боль. От Шмеля кислило во рту, и Кристина понимала с печальной ясностью, что встреча в комплексном центре социального обслуживания не помогла ни ей самой, ни детям, как бы она ни старалась.
Печаль сменилась принятием. Кристина нашла лавочку почище и посуше, склонилась над планшетом и в три росчерка доделала вредную Паранойю. Что-то нашлось в ней самой, в Кристине, помогло разобраться и расставило все по местам, но так и не поддалось пониманию. Кристина добавила бликов на задний фон, сделала глаза чуть ярче, пригладила вздыбленную шерсть и придирчиво сравнила кошачий портрет с фотографией. Отправила работу заказчикам, сунула планшет в рюкзак и всмотрелась в быстро темнеющее беззвездное небо.
Теперь ей будет чем заплатить за квартиру и Шмель не окажется на улице. Разве она плохая мать?
Глава 15Рядом с тобой
…Тем вечером Дана стучалась не сильно, жалела кулаки. Звук выходил слабый и беспомощный – пришлось доставать ключи и звонко греметь ими, грозя перебудить весь подъезд. Выползла сонная Лилия Адамовна в пластмассовых бигуди, которая так и не дождалась концерта и не стала взламывать соседскую дверь, потом протяжно зевнула и заговорщически прошептала Дане, что дочка-то совсем того, повесилась, наверное.
Все внутри Даны ухнуло вниз, и она заколотила ключами.
Отец привычно раз за разом набирал ее номер, гудел мобильник, и Дане казалось, что в мире вообще ничего не осталось, кроме телефона, затхлого подъезда и любопытной соседки. А еще подруги, болтающейся в петле.
– Зря приехала, – в конце концов просипели из-за двери, и Дана зажмурилась.
Лилия Адамовна же, заскучав, вернулась в квартиру, но от двери не отошла – слышно было, как топчется на пороге.
Дана снова грохнула ключами по железу:
– Открывай, сказала! Как маленькая.
– Удаленькая. Домой топай.
– Я дверь вышибу.
– Силенок не хватит.
Голос тихий, больной и потерянный. Храбрится еще, но через силу, для видимости. Дана помнила, как Галка судорожно шептала в телефонный динамик, и от шепота этого становилось зябко.
– Соседи вызовут ментов, – предупредила Дана.
– Так не ори.
– Или я сама в дежурку позвоню. Скажу, что тебя три дня никто не видел, пахнет мертвечиной, и вообще…
– Я же орать буду, как приедут. Двери откажутся вскрывать.
Дана слишком устала, чтобы без конца обмениваться подобными выкриками.
– И долго мы еще так баловаться будем? – со вздохом спросила она.
Скрипнул замок, и дверь медленно-медленно поползла в сторону. Снова ожил телефон в кармане, лишая Дану желания даже порадоваться своей маленькой победе.
– Я все равно не понимаю, почему нельзя в телефоне все обсудить, – откуда-то издалека прогундосила Галка.
– Потому что человеку нужен человек. – Дана заволокла в квартиру пакеты с фруктами и творожками, захлопнула дверь ногой. – А тебе нужны витамины, чтобы поправляться. Никто же тебе за продуктами не бегает, а сама ты слишком гордая, чтобы попросить.
– Аля с Лешкой заболеют, – уже из комнаты раздался последний Галкин козырь.
– Даже я не заболею, я женщина сильная. У меня и масочка свежая есть, и перчатки… Хватит о других беспокоиться, о себе подумай.
Галка нашлась в комнате. Сидела, сжимая в руке спиртовой спрей, на лице – сразу три маски, руки в варежках, волосы замотаны полотенцем. Лицо ее осунулось, вытянулось, даже всем этим маскарадом не скроешь. Наверняка же понимала, что Дана все равно прорвется, пусть и с боем, а все равно устроила клоунаду на весь подъезд, совесть, видимо, успокоить.
– Хоть немного мозгов нашлось, – не удержалась Дана. – Я думала, что под дверью спать буду.
– И спала бы себе. – Галка, нахохленная и больная, глядела исподлобья. – Только молча.
Огромный пушистый халат, из которого Галка торчала то ли лилипутом, то ли ребенком, тоже наверняка появился, чтобы спрятать худобу, но лишь подчеркнул Галкину немощность. Дана хотела раскричаться, покрутить пальцем у виска, но все это было лишним и напрасным, а поэтому оставалось только разложить еду в холодильнике и хотя бы послушать, от чего несчастная Галка сходит с ума.
Холодильник ослепил белоснежной пустотой, и мудрость Даны, и нежелание орать по пустякам выветрило слабеньким сквознячком, который пах сушеной луковицей и половинкой окаменевшего лимона.
– Галь, ты вообще дура, что ли?! Ты от голода помереть решила?
В комнате молчали, и молчание это было показным, недовольно-тяжелым. Дождешься от нее ответа, как же. Наверняка забыла уже, когда ела в последний раз.
– Я еще и доставку сейчас закажу! – крикнула Дана, заталкивая наспех купленное в круглосуточном ларьке у дома. – Тут бананы, апельсины, сок…
– Нет у меня денег, угомонись. – Галка закашлялась и попыталась кашель приглушить. – Даже на кредитке.
– Я сама закажу.
– А еще фуагру и креветок королевских тогда, благодетельница…
– Заткнись, пока я тебя не прибила.
– Какая же ты грубиянка, Даночка.
Они обе рассмеялись, напряженные, натянутые, недовольные. Смех пробежался по комнатам, не зная, в какой угол забиться, словно сама квартира отторгала его. С маминой смерти никто тут не смеялся, даже в телевизоре себе такой вольности не позволяли, сколько бы Галка ни щелкала пультом. А тут хохот. Нервный, но живой, человеческий.
По пути в комнату Дана ответила на звонок – вздрогнуло все лицо разом, и губы, и веки, и подбородок, будто током прошлось под кожей. Ей бы и остаться тут жить, у Галки, спокойней было бы даже в карантине, но дома мелкие и мама, дом бросать нельзя… Виноватым голосом Дана рассказала отцу, что привезла больной подруге еды, и нет, совсем еще не поздно, и да, Галя сильно болеет, а больше некому, и нет, пап, ты просто не даешь мне ответить, да, я слушаю, понимаю и скоро вернусь, возьму такси, все нормально… Пап!
Он сбросил вызов, и Дана выключила телефон. Пришлось натягивать улыбку на лицо, массировать щеки, промаргиваться, но не помогло – Галка смотрела просто и с пониманием.
– Плохо?
– Обычно.
– Видишь, сколько от меня проблем.
– Как будто бы от меня меньше. Но главное, что твои пока есть кому решать.
– Ой, как красиво сказала, не забудь в дневничок записать.
От заваренного черного чая поднимался пар, кружочки бананов сладко таяли на языке, хоть их и приходилось неловко заталкивать под маски. Галка едва высовывалась из-под одеяла, прихлебывая чай. Блестели под лампой толсто и криво накрошенные киви, апельсины, груши… Нашлось даже варенье, клюквенное, горькое, но полезное.
Дана отказалась и от перчаток, и от антисептика. Села поближе к приоткрытому окну, поежилась от мороза. Расслабила через силу лицо, руки, тело. Потянулась было к Галке, но та замахала костлявой кистью: