«Хорошо», – сказал я наконец. «Я только подумал, что должен сказать об этом. Просто плохое чувство. Возможно, это ничего и не значит».
Он любезно кивнул, и я подумал, что увидел в его глазах то вежливое сострадание, которое сильные и с большим сердцем люди чувствуют к хромым.
Я вернулся в своё прибежище не сердитее, чем обычно.
В следующие несколько дней мы прорыли пробные шурфы в пластах расположения колонии и иногда стали находить интересные предметы. Видимо некоторое время у колонистов всё было достаточно хорошо. Мы откапали множество артефактов местного производства, указывающих на хорошо сохранившуюся технологию.
Большинство из обнаруженных нами реальных артифактов было обычным домашним мусором, который засоряет места проживания людей... разбитая глиняная посуда, кусочки ржавого металла и изъеденный пластик... выброшенный хлам существования. Конечно же там были всех видов трубки для каннабиса, сделанные из разнообразных материалов... кальяны, фигурные трубки, испарители, гравитационные трубки и множество других.
Мы также обнаружили несколько анахронизмов... предметов, датируемых периодом более поздним, чем гибель колонии. Ху Мун приписала их случайным посетителям; любознательным искателям, которые могли ненадолго приземлиться здесь через многие столетия после исчезновения колонии.
В любом месте, где жили люди, обычно бывает, по крайней мере, несколько вещенй, стоящих того, чтобы их нашли. Немного керамики, сделанной просто и прочно, с энергией и экспрессией. Некоторые из трубок были прекрасно вырезаны, и я почувствовал укол зависти к таланту давно умерших трубочных мастеров, которые, к несчастью, напомнили мне об утерянных мной способностях.
Моим любимым предметом была низкая широкая чаша, 40 сантиметров в диаметре. Совершенство её формы и законченности указывало на то, что она была сформирована в стандартном молекулярном репликаторе. В чашу из полупрозрачного стекла было встроено изображение... вид с места расположения поселения, обращённый на восток, через серые и коричневые болота, красноватый свет восходящего солнца, окрашивающий низкое небо, сцена, исполненная широкими импрессионистскими мазками. Несомненно, мелодраматическое изображение. Мои критические способности, возможно, постигла таже участь, что и моё воображение, но, всё же, оно мне нравилось. «Большая сувенирная пепельница», – сказал я Ирвэйну, когда он нашёл её.
Он злобно посмотрел на меня. «Заткнись, Лисон».
«Да шучу», – сказал я. Странно, но для моих глаз чаша была гораздо более красива, чем настоящий вид, который мы видели каждый день. Я подумал о давно умерших людях, которые ели из этой чаши и задумался, не ощущали ли они порой то же самое беспокойство, что и я.
Мы нашли остатки центрального компьютера колонии и ориентированный кристаллический блок, содержащий его главный модуль памяти. Он был относительно неповреждён и некоторые из нас обрадовались мысли, что мы покинем Грэйлин IV раньше, чем ожидалось. Предэкспедиционные исследования Ирвэйна указывали, что компьютер у них был ещё до того, как они стали колонией, тогда, когда они ещё были закабалёнными людьми на Бонтоне. Как презираемое и преследуемое меньшинство, у них были хорошие причины, чтобы сохранять секретность своих файлов, и блок был зашифрован.
К сожалению шифровальный алгоритм был разработан так, что мы не смогли сразу перескочить к последним дням колонии; нам пришлось декодировать записи по порядку, поскольку каждый блок данных включал в себя ключ к следующему блоку. Ирвэйн установил корабельный компьютер на реконструирование записи, используя алгоритм полного перебора, который справлялся лишь с записями за несколько месяцев в день. По каким-то причинам, которые Ирвэйн не соизволил объяснить, звука не было.
Ранние записи были откровенно скучны, связанные с такими вопросами, как локальный терраморфинг, строительство убежишь, приспособление посевов и домашнего скота к местным условиям. Искусные системы Ирвэйна тщательно изучали массив данных и представляли репрезентативную выборку нам на рассмотрение, которой мы занимались каждую ночь. На первых порах просмотр этих записей был мучительной утомительной обязанностью.
Однажды утром мы нашли хладо-сонного рабочего мёртвым в руинах сразу же за корабельным периметром безопасности, человека, которого мы звали Вспышка из-за его медлительности. Хладо-сонные рабочие – это заключённые, которые перевозились в стазисных камерах корабля, как и другое обеспечение. У них уже не было имён; мы давали им удобные клички. Мы размораживали их, когда нам требовалась дополнительная пара рук, и снова замораживали их, когда они были больше не нужны. Они были безопасны, не зависимо от того, насколько ужасные преступления они совершили в прошлой жизни, потому что мозг их был вызжен до безмятежной покорности, а интеллекта оставалось лишь чтобы самостоятельно есть и следовать простым указаниям. Вежливый термин для них – «слуга». Они дешевле мехов и требуют меньшего ухода. Всё же я не одобряю труд сосулек. Назовите меня старомодным, но рабство – это Плохо, даже если рабы слишком глупы, чтобы понять своё положение. Даже если они заслуживают это положение или ещё худшее.
И, к тому же, я довольно похож на них, чтобы чувствовать некоторую степень братства. Конечно, их преступления были тяжелее моего и, поэтому, их наказание было гораздо более суровым.
Вспышка управлял просеивателем для Ирвэйна и в конце дня ему полагалось вернуться в корабельный трюм. Загадка была не столько в том, что Вспышка погиб, а в том, что он не вернулся в трюм. Обычно его нерво-ошейник бывал непреодолимо убедителен. Иногда сосульки просто забывали идти домой и бродили в тупом ошеломлении, пока ошейник не напоминал им и они с визгом бежали к кораблю. Мы все видели полоску красной плоти под ошейником Вспышки, где ошейник повредил кожу.
Все впятером, мы стояли и смотрели на тело Вспышки. Он был очень маленьким человеком, однако сильным. Он умер стоя на коленях в рыхлом грунте у экрана просеивателя, сложившись пополам как древний Магометанин, молящийся своему богу.
«Ошейник поджарил его после того, как он умер?» – спросил я.
«Нет, если только он не сломался», – сказал Джэнг. «Ему полагается отключаться, если заключённый умирает».
Я почувствовал себя смутно уязвлённым. «Я пропустил каждый ошейник через диагностический модуль ещё до приземления. Это часть моей работы».
«Странно», – казал Джэнг. «Может быть, удар и он не смог среагировать на ошейник. У сосулек высокий процент инсультов. Выжигание мозга ослабляет их».
Он тронул тело Вспышки носком ботинка и тело завалилось набок. Лицо мертвеца перекатилось на свет и каждый из нас издал свой собственный вскрик шока и потрясения, за исключением Джэнга, который был слишком выдержан, чтобы реагировать так заметно. Глаза мертвеца были широка раскрыты от того, что могло оказаться ужасом, хотя я всегда думал, что описание трупов такими эмоциональными терминами – это, в лучшем случае, что-то вроде приукрашивания. Большинство мёртвых людей не кажутся очень уж счастливыми относительно своего состояния. Во всяком случае, его губы были растянуты в страшной зубастой гримасе, а на подбородке была тёмная коричневатая кровь из разорванной нижней губы. Я увидел что-то белое в его руках, которые были тесно прижаты к груди.
Ирвэйн, который ясно показал отсутствие интереса к кончине сосульки, внезапно оживился. Он встал на колени рядом с трупом и начал ковыряться в пальцах тонкой маленькой киркой.
«Будь осторожен», – сказал Джэнг. «Может его убил вовсе не удар».
«Это артефакт», – сказал Ирвэйн рассеяно. «Что-то вырезанное из камня или, может быть, фарфор». Ему удалось высвободить предмет из сжатой руки трупа и он свободно скатился на грунт.
Думаю, даже Ирвэйн был поражён тем, что увидел, потому что он сразу же не схватил предмет. Я бы тоже не стал его трогать. Это было сморщенное лицо гаргульи из отполированного белого камня с чернеющим отверстием сверху головы. «Это ещё одна трубка», – сказал кто-то.
«Да», – сказал Ирвэйн. Он смотрел в глаза гаргульи, а они смотрели на него. Или так мне показалось. Было словно её глаза, тёмные и водянистые, двигались под полупрозрачной завесой камня. Словно камень не стаял с глаз полностью.
«Не трогай», вдруг сказал Джэнг.
Ирвэйн подобрал предмет и его лицо сморщилось от досады, будто бы от возмущения на резкий тон Джэнга, который был, в конце концов, всего лишь наёмником, вроде меня.
«Это просто искусная резьба», – сказал он, а затем его лицо немного, но заметно, смягчилось. «Ещё немного теплый. Может, тепло от тела».
По какой-то причине все слегка отодвинулись от него. Но через секунду Джэнг вытянул руку и дотронулся до центра грудной клетки трупа. «Холодный», – сказал он. «Должно быть он рано умер вчера вечером».
Я сделел ещё один шаг назад. Почему-то всё моё бесформенное беспокойство сгустилось и заострилось вокруг этой маленькой вырезанной фигуры. Ведь я чувствовал, что на меня смотрели. А у этой штуки есть глаза.
Теперь я очень простой человек.
«Сделай вскрытие», – сказала Ху Мун.
Джэнг кивнул, а мы все отправились каждый по своим делам, Ирвэйн – сжимая фигурную трубку также крепко, как Вспышка.
Где-то есть справочник для руководителей экспедиций, а в нём – глава «Допустимые Социальные Ритуалы и Как Их Организовать». В самом начале полёта на Грэйлин IV Ху Мун учредила коктейльный час и этот обычай укоренился. Каждый вечер перед обедом мы собирались на корабле за порцией грога или других предпочитаемых социальных лубрикантов, смотрели извлечения из записей колонии и обсуждали события за день.
Довольно странно, но как группа, мы, кажется, предпочитали древние наркотики; полагаю, это было свойственно конвервативной природе большинства учённых. Ху Мун была приверженницей традиций; она выпивала рюмочку или две дорогого рома Mundo del Mano. Ирвэйн был приверженцем других традиций; он любил внохнуть полоску натурального кокаина и это делало его немного менее флегматичным. Джэнг курил марихуану..., говорят, что для Джа-мира марихуана – это выбор мирных людей. Предпочтение Джэнга несомненно было основано на других причинах.