17. Schnerb B. Jean de Villiers, seigneur de L'Isle-Adam, vu par les chroniqueurs Bourguignons // Publications du Centre européen d'études bourguignonnes (XIVe–XVIe s.). 2001. Vol. 41. P. 105–121.
18. Sumption J. The Hundred Years War. 5 vols. London: Faber & Faber Limited, 1990–2023.
19. Vale M.G.A. Charles VII. London: Eyre Methuen, 1974.
20. Williams E.C. My Lord of Bedford, 1389–1435. London: Longmans, Green and Co. Ltd, 1963.
1. Himanis Chancery. URL: http://himanis.huma-num.fr/app/ (дата обращения 13.08.2024)
Europa Orientalis
Николай Николаевич НаумовПоведение Сигизмунда Люксембургского в бою как тема гуситской пропаганды
Объектом исследования является мировоззрение участников Гуситских войн — жителей Чешского королевства первой трети XV в., в частности — их представления о том, как монарх должен вести себя в сражении. Предмет исследования — апелляция пражских гуситов к этой теме для того, чтобы очернить в глазах своих соотечественников персону Сигизмунда Люксембургского, чью законную власть над собой они не желали признавать.
Обращение к источникам XII–XIII вв. («Хроника чехов» Козьмы Пражского и старочешская «Александреида») показывает, что у средневековых чехов бытовало представление о том, что одним из критериев достойного правителя является его личная храбрость в сражении. Монарх, избегающий личного участия в бою (Неклан и Дарий), подвергается осуждению, в то время как воины, посылаемые и в битву вместо себя (Тыр и Мемнон) — прославляются, даже если они — с точки зрения рассказчика — принадлежат ко вражескому лагерю.
В манифесте, который был составлен пражскими гуситами и оребитами 5 ноября 1420 г. после победы над войсками Сигизмунда в битве под Вышеградом, наблюдается такой же сценарий повествования: Сигизмунд осуждается за то, что «не захотел, не посмел или не смог» спасти от смерти «500 панов, рыцарей и паношей чешского народа», которых послал вместо себя в сражение, в то время как о погибших — т. е. о чешских католиках, которые в иных ситуациях клеймились гуситами как «враги Чаши» и «хулители Истины» — победители-гуситы говорят с сожалением как о «родных чехах». Тема позорного неучастия Сигизмунда в бою была затронута и в сатире «Упрек Чешской короны», где на примере поведения монарха перед Никопольским сражением были обличены его трусость и похотливость.
В заключении статьи сделано предположение, что в сознании чешской знати существовало принципиальное представление, возникшее под воздействием культа св. Вацлава, а именно что сильный и мужественный монарх-военачальник не может быть похотливым. Неблагородные, но сведущие пражские гуситы попытались задействовать это представление в своей пропаганде, пытаясь воздействовать в первую очередь на ту часть чешской знати, которая продолжала сохранять лояльность Сигизмунду вне зависимости от своего вероисповедания.
Как и в иных средневековых монархиях, в Чешском королевстве от правителя традиционно требовалось личное участие в сражении и личная храбрость. В начале XII в. хронист Козьма Пражский именует легендарного князя чехов Неклана «более трусливым, чем заяц, в бегстве более быстрым, чем леопард»[186]. Козьма следующим образом порицает этого монарха за то, что тот предпочел отсидеться в крепости, направив в бой военачальника Тыра: «Что же делать могли части тела без головы, воины без князя в сражении?»[187]. Включенность роли полководца и воина в монарший сан можно усмотреть и в старочешской «Александреиде» конца XIII в. — поэтическом эпосе, автор которого явно хотел уподобить чешских королей своего времени (в первую очередь, Пршемысла Отакара II, павшего в битве на Моравском поле в 1278 г.) Александру Македонскому. Поместив античный сюжет в контекст своего времени, поэт показал «греческого короля» Александра в окружении воинов с явно чешскими именами (Радота, Младота, Радван) и с типично средневековым вооружением: тем самым читатели этой поэмы — благородные чехи — должны были узнать в этих «греках» себя самих и своего монарха. В духе средневекового принципа «консенсуального правления»[188], король-христианин Александр советуется с воинами и вдохновляет их на бой, после чего сам на своем скакуне принимает участие в сражении, убив сирийского воеводу Аретаса. Противник Александра, король персидских язычников Дарий боится сражения, хотя имеет в два раза большую монархию и больше воинов — и порицается чешским поэтом за то, что миролюбив: «он [Дарий. — Н.Н.] во всякое время был миролюбив, а потому вообще ни о каких войнах не пекся: он был слабее Александра как раз в том, в чем мог быть сильнее»[189]. Дарий лично не руководит войсками в бою и, подобно Неклану, посылает их в бой во главе со своим маршалом Мемноном, «честным рыцарем», в то время как действия греческого войска описываются через действия самого Александра: он выстраивает воинов, которых хоть и мало, но они поражают всех врагов, как только македонский монарх вступает в сражение[190]. Примечательно повторение этических оценок в рамках одного и того же сценария, при котором монарх не идет в бой сам, но направляет кого-то другого: 1) князь чехов Неклан осуждаем, потому что труслив, а военачальник Тыр, скрытно переодетый князем в княжеские доспехи и посланный вместо себя в сражение — прекрасен красотой тела, умел в бою и неустрашим; 2) языческий король Дарий — осуждаем, потому что труслив, а маршала Мемнона, посланного в бой, автор-христианин назвал честным рыцарем вопреки тому, что тот тоже принадлежит к противникам Александра — персидским язычникам.
В фокусе исследовательского интереса этой статьи находится вопрос о том, каким образом проиллюстрированное выше представление, бытовавшее у средневековых чехов (личная воинская храбрость как критерий достойного монарха), попытались задействовать в 1420 г. пражские гуситы в собственной религиозно-политической пропаганде. После смерти короля Вацлава IV в августе 1419 г. чешский трон должен был получить его младший брат Сигизмунд, король Венгерский и Римский — по династическому праву наследования, которое было закреплено Золотой буллой Карла IV от 7 апреля 1348 г.[191] Уже осенью 1419 г. с наследником начали переговоры представители чешской знати — земские коншелы Чешского королевства, составив прошение, в котором просили от «своего нового короля и милостивого господина» подтверждения привилегий[192]. И если чешская знать, с советом которой монарху подобало править в королевстве, еще могла надеяться на щедрость со стороны будущего короля и его готовность к компромиссам, то пражские города оказались в принципиально ином положении: к составлению общесословной петиции они подключились лишь на финальном этапе в ноябре — тогда, когда чешская знать подавила их бунт против королевы-вдовы Софии Виттельсбах, а их собственные попытки к переговорам с Сигизмундом в декабре 1419 г. и мае 1420 г. провалились. Монарх в духе патримониальной концепции воспринимал королевские города в качестве своей собственности (а не политического сословия), требуя от них абсолютной покорности и отказываясь гарантировать пражанам ни прощения за упомянутый бунт, ни права на осуществление гуситского обряда Причащения всех мирян под обоими видами Хлеба и Вина (утраквизма). Воспринимая утраквизм в качестве Божественной истины, пражане не были готовы от него отречься даже тогда, когда в марте 1420 г. на Вратиславском рейхстаге с участием Сигизмунда была провозглашена булла Папы Римского Мартина V о крестовом походе в Чешское королевство «против людей из числа злодеев — людей кощунственной злобы и несправедливости — гуситов, виклефистов и иных: их доброжелателей, подражателей и защитников, если только они не раскаются в ошибках и — приведенные к благоразумию — не подчинятся традициям Святых Отцов, пусть даже и путем своей собственной гибели, в чем да поможет ему [Сигизмунду — Н.Н.] Божественная добродетель»[193]. При этом в отличие от радикальных гуситов (таборитов), которые напрочь отвергли любые земные законы и авторитеты, призывая во всем следовать только тексту Библии, пражские гуситы сознавали, что их неповиновение Сигизмунду с оружием в руках — это преступление. Об этом наглядно свидетельствует то, как монарх был изображен в «Хронике гуситов». при изложении гордого ответа Сигизмунда на смиренные просьбы пражан ее автор — канцлер Нового Пражского города Вавржинец — уподобил короля «Люциферу, вознесшемуся в гордыне» (лат. in superbiam velut alter elatus Lucifer), тем самым оправдывая последующее военное противостояние, ведь для праведного христианина (а именно так себя видели сражающиеся гуситы 1420-х гг.) какие-либо переговоры с дьяволом и антихристом принципиально недопустимы[194]. Но к концу «Хроники» Вавржинец уже восклицал, словно обращаясь к самому Сигизмунду, высказывая ему с гуситской прямотой, как его (мятежный) вассал все то, в чем считает его неправым: «О бесчувственный государь! Почему домашних своих, кого должен защищать, ты по языческому обычаю преследуешь? Почему собственное гнездо, испражняясь, сквернить не перестаешь? Почему не останавливаешься в пролитии крови невинных? Почему ты стремишься уничтожить тех, кто противится тебе, сражаясь за закон Божий? Ожидай и предвидь, что в скорейшем времени Господь уготовит помощь боящимся Его. Тебя, который на множество народов/язычников надеется, Он обратит в бегство, победив малым числом. и псы ярые будут в скором времени лизать кровь твоих жестоких воителей в отмщение за Чашу истиннейшую Крови Христовой, которую ты стремишься уничтожить, преследуя своих верных вассалов. Вернись же к сердцу и признай, что