тяжело тебе идти против рожна [выделено мной — Н.Н.]. Покаявшись, прекрати вершить столько столь страшного зла. и если бы когда-нибудь Бог помиловал тебя и отпустил тебе твои несправедливости!»[195]. Выделенные слова показывают, что Вавржинец уподобил Сигизмунда иудейскому фанатику Савлу, который «дышал угрозами и убийством на учеников Господа», но был обращен Самим Христом, Который сказал: «Трудно тебе идти против рожна» / durum est tibi contra stimulum calcitrare (Деян. 9:5 — Н.Н.). на этом иудей Савл закончился и стал апостолом Павлом — и Вавржинец пишет эти слова, словно надеясь, что опомнится Сигизмунд и превратится из преследователя гуситского учения в его нового апостола, сильней которого никогда не будет. Но пока этого не произошло, пражане однозначно чувствовали потребность в том, чтобы любыми средствами оправдать свой бунт против законного носителя династической власти над королевством — и в этой ситуации топос о недостойном поведении Сигизмунда в сражениях становился необходимым элементом пропаганды пражских гуситов.
Пытаясь деблокировать замок Вышеград, осажденный пражанами и оребитами, в день всех святых 1 ноября 1420 г. войска Сигизмунда потерпели тяжелое поражение. 5 ноября 1420 г. победители издали манифест, обращенный ко всем жителям Чешского королевства. Целью этого текста был подрыв лояльности к монарху в тех вассалах Чешского королевства, которые все еще сохраняли ему верность, и на острие критики оказалось как раз поведение монарха в только что произошедшем сражении. Согласно манифесту, Сигизмунд «обозвал предателями панов, рыцарей и паношей чешского народа, послал их в бой, но спасти их не захотел, не посмел или не смог, так что привел к смерти до пятиста самых благородных». И победив в битве, мятежники-гуситы горько жалеют этих лоялистов, павших на поле боя — жалеют их как «родных нам чехов, убитых к гибели нашего чешского народа»[196]. В этом памятнике гуситской пропаганды воспроизведено то же самое представление, о котором было сказано в самом начале: король — плохой, потому что сам не принял участия в сражении, «не захотел, не посмел или не смог» спасти своих воинов, которые в иных гуситских текстах обычно проклинаются как «враги Чаши» (лат. calicis aemuli) и «хулители истины» (лат. veritatis blasphematores), но именно здесь на фоне негодного монарха — будучи теми, кого тот посылает в бой и кто умирает за него — они именуются и благородными, и родными. Важно, что эта сцена пренебрежения монархом собственной обязанностью сражаться в бою еще более усилена тем, что монарх сначала бранит своих рыцарей, а потом шлет их в битву. Вавржинец из Бржезовы, вставивший старочешскую версию манифеста в свою «Хронику», следующим образом интерпретирует ход сражения: Сигизмунд перед боем укорил в трусости и неверности предводителя моравской знати — гетмана Индржиха из Прумлова, когда тот пытался отговорить короля от наступления: «Я знаю, что вы, мораване — трусливы и мне неверны». На этот упрек Индржих и остальные мораване, сойдя с лошадей для пешего наступления, ответили собственным упреком королю — рыцарским сомнением в том, что монарх более храбр, чем они: «Вот уже мы готовы идти, куда прикажешь, и туда, где ты, король, не будешь!»[197]. Представитель противоположной стороны, придворный слуга Сигизмунда Эберхард Виндеке утверждает, что битва под Вышеградом сначала была проиграна войсками короля из-за внезапного бегства 1500 чешских рыцарей во главе с кутногорским минцместером, паном Микулашем Дивучком из Йемниште — и только после этого Сигизмунд подскакал к своим чешским вассалам, обвинив их в поражении: «Вы, чехи, поголовно еретики и предатели, если бы вы остались с нами, благочестивые люди и господа не погибли бы и сегодня Прага была бы нашей!»[198]. Понять, как это все происходило на самом деле, как в действительности вел себя Сигизмунд — это сложная задача, но сам факт обвинения королем вассалов Чешской короны правдоподобен, поскольку его зафиксировали обе стороны конфликта.
Второй раз тема поведения Сигизмунда в бою поднимается в Будышинской рукописи, содержащей поэтические и прозаические сатиры. П. Чорней и иные гуситологи привели аргументы в пользу того, что они были составлены пражанином Вавржинцем из Бржезовы[199]. В одной из сатир («Упрек Чешской короны венгерскому королю, что тот неправильно принял Чешскую корону и насилием продвигает себя в Чешском королевстве») Сигизмунд попрекается как раз за свою отстраненность от участия в бою. «Сражался ли ты вообще когда, чтобы с победой добыть короны?», — третировал монарха автор, объяснив «похотливой любовью к проститутке» то, что перед Никопольским сражением 1396 г. Сигизмунд «так обабился, что не посмел ни в доспех облачиться, ни осмотреть вражеские отряды»: итогом было то, что король позорно бежал, словно наемник, бросив «избранное стадо» своих воинов (аллюзия на Ин. 10:13)[200].
Надо сказать, что отрицательная взаимозависимость между храбростью монарха и его похотливостью была выражена в чешской литературе и прежде, а именно в уже упомянутой старочешской «Александреиде» конца XIII в., рыцарском эпосе. Там король Александр — христианский король, наставленный мудрым Аристотелем — проявляет исключительную воинственность, которая подается как позитивное качество: мотивом войны Александра является восстановление чести его собственной страны в войне с персидским правителем, который разграбил Грецию, когда после смерти отца Александра Филиппа она оказалась беззащитна. Война еще более оправдана противопоставлением христиан и язычников: с одной стороны — греческие крестоносцы с чешскими именами, с другой — персидские язычники, именуемые также и сарацинами. Эстетика эпоса построена на том, что Александр малым войском громит орды этих «нечестивцев». В свою очередь, этический императив, заложенный в «Александреиду», состоит в том, что справедливый монарх обязан неотступно следовать христианской вере и нравственности: непобежденный никем Александр побеждает себя сам тогда, когда сначала приносит жертвы идолу в Сивском оазисе, а потом приходит в Вавилон, где предается пьянству и блуду. В итоге автор утверждает, что этот «отдых» ослабил Александра: «В этом наслаждении, в этом блеске Александр ослепил свой разум, отдохнув тридцать дней и находясь здесь по собственной воле. Если бы кто-либо напал тогда на него, начал какую-нибудь войну, то Александр был бы гораздо слабее, чем мог бы себя полагать отдохнувшим»[201]. Здесь важно заметить, что и венгерский хронист XV в. Янош Туроци в числе причин ненависти венгерской знати к Сигизмунду, которые привели к аресту монарха в 1401 г., перечисляет через запятую печальный исход Никопольского похода против османов и то, что король после смерти своей жены — королевы Марии Анжуйской — «предался похоти, посвятив себя насильственному растлению дев» (лат. dissolutus in lasciviam, virginum violentae deditus corruptioni)[202]. То, что похотливость Сигизмунда венгерская знать не могла принять и воспринимать как данность, доказывает свидетельство очевидца — Эберхарда Виндеке: когда в 1415 г. Сигизмунд прибыл в Инсбрук, там во время танцев, которые устроил герцог Фридрих IV Габсбург, была похищена и изнасилована дочь некоего бюргера, и подозрение пало на Сигизмунда, которого видели там, где это произошло. И хотя впоследствии это не подтвердилось, венгерские господа — по выражению Виндеке — «усадили короля за разговор» и обвиняли его в жестких выражениях[203].
Почему в чешско-венгерском культурном пространстве похоть монарху не дозволяется? Чехов и венгров объединяет то, что у них были культы святых монархов. У чехов был святой князь Вацлав (ум. 935), соблюдавший целибат, т. е. монарх чистый телом. Вопреки тому, что в его ранних житиях конца X в. ("Crescente fide" и Легенда Гумпольда) нет свидетельств о его военных подвигах, начиная с XII–XIII вв. Вацлава уже воспринимают как военного патрона Чешского королевства. Продолжатели «Хроники» Козьмы Пражского пишут о видениях, которые были капеллану Виту перед битвой у Хлумце в 1126 г. и рыцарю Свойславу перед сражением у Крессенбрунна в 1260 г.: в обоих случаях святой князь в доспехах приходил чехам на помощь, а их противники из Империи и Венгерского королевства терпели сокрушительное поражение[204]. В свою очередь, и у венгров был святой монарх — Иштван Святой, чьи сражения с венгерскими язычниками воспевались как в агиографии, так и в хронистике[205]. Иштван составил для своего сына Имре «Наставления», где утверждается, что монарх способен победить видимых и невидимых врагов своими добродетелями: монарх должен «умертвить все зловония похоти, словно подстрекательство к смерти»[206].
В заключение статьи выскажу гипотезу, что в сознании чешской и венгерской знати существовало принципиальное представление, возникшее под воздействием культа их собственных святых правителей и покровителей, а именно что сильный и мужественный монарх-военачальник не может быть похотливым. Неблагородные, но сведущие пражские гуситы попытались задействовать это представление в своей пропаганде, пытаясь воздействовать в первую очередь на ту часть чешской знати, которая продолжала сохранять лояльность Сигизмунду вне зависимости от своего вероисповедания.