Фотограф, прыгавший вокруг девушек и щелкавший все этапы превращения невесты в потрясающую красавицу (которой должна быть каждая невеста), сделал Мари неожиданный «комплимент» — сказал, что она выглядит уставшей и сердитой. Мари почему-то совершенно не удивилась.
Кстати, опоздание становилось катастрофическим. Буквально через пятнадцать минут должны были приехать жених и гости, а Юля только-только закончила возиться с прической. Решили, что Катя встретит гостей и проведет на кухню, где стоит шампанское и нарезаны бутерброды, а Жанна тем временем поможет Мари одеться в спальне.
Пока визажист красила Мари, позвонила Елизавета Аркадьевна и сообщила, что они уже полчаса стоят на шоссе — все перекрыто для проезда правительственных машин. Половина кортежа успела проскочить, пока перекрывали, а половина — нет. И среди оставшихся как раз жених и свидетель, так что счастливчики все равно припарковались неподалеку.
Мари поняла, что в ЗАГС они обязательно опоздают. И скорее всего, они с девочками зря так старательно накрывали и украшали стол — с фуршетом не успеют. Но решила не расстраиваться, что бы ни случилось — все равно свадьбы всегда удаются, а неприятности бывают у всех.
Стразы от Сваровски на веки визажист наклеила чуть ли не «моментом» — иначе они просто не держались. И уронила весь кулечек, когда в комнату влетела Катя с краснеющим на глазах лицом. Яркие пятна проступали на светлой коже.
— Катя, что с тобой? — ахнула Мари, а визажист бросилась собирать по полу сотню разлетевшихся стразов.
— Шоколад. У меня аллергия на шоколад.
— А ты его ела?
— Да. Мне попалась коробка конфет, которую мы вчера открыли, но есть не стали. Я так волновалась, что съела одну конфетку, потом еще одну…
— Сколько ты съела?
— Не знаю… Сколько было в коробке, столько и съела.
— Твою мать, — тихо резюмировала Мари.
Кате дали две таблетки супрастина, и визажист переключилась на нее — срочно исправлять последствия шоколадного бума. Как только Алена нанесла тональный крем — тут же пошло раздражение на крем. Пришлось умываться, потом пробовать другой тональник, и в итоге Мари помогала только Жанна, а губы невеста красила самостоятельно — у визажиста хватало работы с Катей.
Катя просто не могла не выглядеть восхитительно на свадьбе у двоюродной сестры. Катя вообще не могла не выглядеть восхитительно. Это была главная цель и смысл ее жизни, и она неизменно добивалась своего. Катя не зря считалась в семье красавицей — она была нежной блондинкой с фарфоровой кожей, большими голубыми глазами и точеной фигуркой. Девушка походила бы на ожившую куклу, но этому мешала подвижность ее лица. Сочетание кукольной красоты и живости черт делало Катю не одной из череды одинаковых блондинок, а девушкой, которую ни с кем не перепутаешь. Единственным недостатком Катиной внешности была необходимость в макияже. Для Кати ежедневное тщательное прокрашивание бровей, ресниц и губ вовсе не казалось проблемой — так, неизменный ритуал, как почистить зубы и одеться. Жанна, например, предпочла бы ходить бледной, как моль, но только не тратить на это лишние полчаса. Сестры действительно были не схожи, как часто и случается у сестер.
Упаковывание невесты в платье прошло удивительно быстро — всего за какие-то пятнадцать минут. Куда больше времени заняли попытки прикрепить на ногти сережки — в виде сердечка на правую руку и ключиком на левую. Потом собирали сумочку, надевали украшения и как раз успели аккурат к звонку в дверь.
Чтобы соблюсти приличия и традиции, сначала зашли родители. Планировалось изобразить, что они тут и находились с самого начала: ведь отец должен был торжественно вывести Мари к жениху. Выкуп не планировали, и хорошо, все равно бы не успели.
Анна Аркадьевна пережила глубокий шок, когда увидела свою дочь в свадебном наряде (платье Мари не показывала никому, его видели только Жанна и Катя, но обе дали страшную клятву не рассказывать ни слова).
Тончайшая талия Мари, затянутая в корсет, казалась ниточкой. Бархатный пояс с крупными цветами еще больше подчеркивал ее неправдоподобную, небывалую узость (Жанна померила — сорок семь сантиметров). Довольно пышная юбка на семи кольцах спадала роскошными складками, искусно собранными в нескольких местах. Подол был расшит вручную серебристыми жемчужинками. Лиф — достаточно скромен: несколько жемчужинок и прозрачная вставочка посередине. В корсете довольно скромная грудь Мари казалась большой, а прозрачная вставочка делала округлые формы очень сексуальными. Шляпка-таблетка с легкой вуалеткой завершала образ женщины-вамп. Невесты-лебедь.
Черного лебедя…
Платье было черным. Черной была шляпка-таблетка, черной была крошечная сумочка, расшитая жемчужинками, черными были перчатки до локтя с жемчужными капельками. Даже туфли с тем же жемчужным узором были черными.
Анна Аркадьевна открыла рот. Потом закрыла. Потом опять открыла и жалобно сказала:
— Что же ты как на похоронах-то? Что люди подумают, если невеста в черном?
— Зато жених в белом, — объявила Мари и, не дожидаясь положенного вывода ее отцом, распахнула дверь и повисла на шее у Мити. Буквально на две секунды, а потом отошла, давая ему возможность рассмотреть любимую и «семь минут на обалдение».
Застыли все. Свидетель выронил букет. Мари кокетливо качнула бедрами и широко заулыбалась:
— Милости прошу, гости дорогие. Проходите сразу на кухню, будем пить шампанское.
Митя был в белом. Это придумала Мари. Его смуглая чистая кожа, темные роскошные волосы и черные глаза просто требовали яркого белого цвета. Костюм сидел как влитой, и Мари подумала, что знаменитый Остап Бендер должен был выглядеть именно так, как ее Митя. Это могло объяснить, почему его так повально любили женщины (в том числе зубной техник) и почему ему безоговорочно верили окружающие.
Пара «жених в белом — невеста в черном» произвела именно тот эпатирующий эффект, о котором всегда мечтала Мари. Ей не хотелось быть обыкновенной невестой, она хотела стать невестой, которую никто не забудет, хоть побывает на тысяче свадеб. Комплименты рекой лились от взявших себя в руки гостей, и под конец даже Анна Аркадьевна сказала:
— Не по традициям, конечно, но очень красиво. Платье тебе очень идет.
Митя не спускал с невесты глаз. А Мари улучила минутку и шепнула ему на ушко:
— Ты хотел бы сейчас всех выгнать и взять меня прямо в этом коридоре?
Митя только невнятно булькнул. Видимо, хотел.
Посмотреть на свадебный кортеж (восемь машин, из них четыре — джипы в ленточках, на лимузине — глупая свадебная кукла, номера гласят: «свадьба») сбежались соседи. Когда Митя и Мари рука об руку вышли из подъезда и Катя на всякий случай бросила в них рисом (она запомнила, что кто-то будет откуда-то выходить и надо кидать рис), бабушки на лавочке дружно ахнули.
Мари улыбалась, счастливая. Теперь она окончательно была уверена, что про ее свадьбу будут судачить еще целый год по всей окрестности.
Во время дороги в ЗАГС счастья у Мари поубавилось. Пробка была глухая, машины еле двигались, Мари укачало. Никогда раньше за ней не замечалось такого — ни в самолете, ни на корабле, не то что в машине. Но факт оставался фактом — чем ближе кортеж приближался к ЗАГСу, тем зеленее становилась невеста, ощущая дикое желание расстаться с завтраком. Митя заботливо приготовил пакет, и Мари разрывалась между тошнотой и смехом, который душил ее, когда она воображала в картинках невесту, прощающуюся с едой в обнимку с пакетом.
— Главное, чтобы тошнило не от жениха, — объявил свидетель, который вел машину.
— Главное, чтобы я осталась жива, — не согласилась Мари.
Когда высаживались возле ЗАГСа, фотографироваться Мари категорически отказалась. Настолько живой она себя не чувствовала. Опоздали они больше чем на час, но в этот день опоздали все пары, поэтому мероприятие шло как по писаному. У Мари было двадцать минут, чтобы раздеться, прийти в себя, перестать ощущать тошноту и головокружение, засняться на память в различных позах со всеми желающими и даже рассмотреть внутренности ЗАГСа во всех подробностях. ЗАГС оказался красивым — с большими колоннами, мраморными ступенями, новой мебелью и многочисленными цветами в нарядных горшках.
Жених и свидетель (которого, кстати, Мари видела первый раз в жизни) поспешно завязывали кольца на вышитой жемчугом подушке: они забыли сделать это дома. Жанна суетилась вокруг Мари, в сотый ненужный раз поправляя ее шляпку, оборки на платье, перчатки и колье. Родственники путались в букетах, теряли пакеты и вели себя так, будто присутствовали на свадьбе впервые. Всего в ЗАГСе толпилось восемнадцать человек — преимущественно родня Мари. Анна Аркадьевна, волнуясь, что-то бормотала на ухо Елизавете Аркадьевне, и обе перекладывали носовые платки поближе.
Жанну в очередной раз острой иголкой пронзило ощущение зависти. Мари и Митя были потрясающе красивой парой — молодые, яркие, стройные, в эффектных костюмах, счастливые и влюбленные. Она вспоминала свою свадьбу с Антоном — довольно сумбурную и бестолковую, туфли, которые ужасно натирали, мрачный вид жениха и его пиджак не по размеру, и ей захотелось заплакать от того, что она не может стать Мари и занять ее место в сердце Мити.
Подошла работница ЗАГСа с бумажкой в руках и спросила у Мити:
— Вы Андрей Александрович?
— Да, — уверенно ответил Митя и отдал ей паспорт.
Девушка проскользнула в одну из дверей, а Мари расхохоталась. Через секунду смеялись и гости. Митя ошарашенно смотрел на них, потом тоже засмеялся.
Несмотря на попытки жениха выдать себя за другого, их все-таки расписали. Сначала строго одетая тетенька в очках прочитала по бумажке какие-то ритуальные слова, в том числе фразу «перед лицом семейного кодекса объявляю вас мужем и женой», от которой гости дружно заприкрывались платочками, чтобы не хохотать в голос, а Мари и Митя кинулись целоваться, посмеиваясь друг другу в губы. Потом тетенька посмотрела на сияющих молодоженов, отложила свою бумажку и неожиданно произнесла очень трогательную речь о том, как важно хранить любовь, уважать супруга и быть нежными и заботливыми.