Митю Наташа оценила сразу. С первой же встречи. Незаметно показала большой палец, а попозже, пока он ходил за тортиком к чаю, честно призналась:
— Просто супер. Лучший мужчина, которого я встречала в своей жизни.
— Льстишь? — промурлыкала Мари, веря подруге на сто процентов.
— Ни капельки. Он действительно очень классный — и красивый, и умный, и поет так, что сердце заходится, и заботливый, и смотрит на тебя… Короче, видно, что вы — отличная пара.
— Мне с ним повезло.
— На редкость. Но ты это заслужила — ты тоже красивая, умная и самая лучшая в мире.
Мари рассказала Мите о Наташе и попросила его что-нибудь придумать, чтобы помочь, — холостой друг, а лучше несколько, чтобы выбрать — и таких, которые реально хотят завести семью, которым нравятся полненькие уютные девушки. Митя сказал, что такие есть, и вообще, большинство его друзей любят как раз полных и хозяйственных — и обещал вопрос решить. Не успел.
Когда у Мари случилась трагедия, первым делом она вспомнила именно про Наташу — если подруга лучше всех умела разделить счастье, значит, она утешит и в горе. Действительно, Наташа бросила все дела, мгновенно прилетела по первому звонку, разобралась с милицией, кое-как прибрала в разрушенной квартире, сделала что-то поесть, а потом сходила с Мари в отделение. А потом у Наташи наклюнулась какая-то новая перспективная работа, и она сказала, что приезжать больше не сможет и в гости временно тоже не зовет — очень важные дела, постоянно занята. Мари стала ей звонить и рассказывать, как идут дела, тем более что подруга во всех подробностях расспрашивала о каждом эпизоде: кто что сказал, что сделала Мари, что из этого вышло.
Потом назначили первое заседание суда, и Наташа выкроила время, чтобы прийти и поддержать подругу. Мари в очередной раз поразилась, сколько вокруг нее собралось хороших и чутких людей, чуть не расплакалась и только усилием воли сдержала порыв.
Какой же хорошенькой была Мари, когда маленькими, но уверенными шажками, с гордо поднятой головой вошла в зал суда! Совсем еще девочка — с нежным личиком и крошечными ручками-ножками, тоненькая, как стебелек, она несла перед собой большой круглый животик. Мари казалась ожившей куклой в своих розовых плюшевых вещичках, с серьезно-надутыми губками и смоляными локонами. Наташа торжественно вела ее под руку, как жених невесту к алтарю. Пожилой прокурор внимательно посмотрел на девушек и закопался в бумаги, периодически продолжая коситься на Мари. Адвокат, нанятый по совету знакомых, занял свое место, еще раз сказал перед этим, что дело не безнадежное и сделать кое-что можно. Вскоре конвойные привели Митю — уже с чистыми, хорошо уложенными волосами, гладковыбритого, в новой, слишком яркой майке и обтягивающих джинсах, незнакомых Мари.
— Наверное, Ирочка ему покупала, — шепнула Мари Наташе, — я бы ни за что не выбрала такую пеструю, да еще к ярко-голубым джинсам.
Наташа промолчала и ободряюще сжала пальцы подруги. Ладошка Мари тонула в ее крупной руке.
Ирочка прибежала буквально за две минуты до того, как прозвучало традиционное: «Встать! Суд идет!» С ней прибежал мальчишка лет пятнадцати, с жидкими длинными волосенками и остановившимся взглядом олигофрена. Мари и Наташа жадно впились глазами в бывшую домработницу. Но Ирочка почти не изменилась, только подурнела. Под глазами лежали круги, лицо слегка вытянулось, как будто она голодала или пережила стресс. От уроков Мари не осталось и следа — опять волосы, завязанные в хвост, и щеки, которые можно увидеть со спины (хорошо хоть волосы покрашены в каштановый, а не родного серого цвета). Опять никакой косметики на маленьких глазках и бледных губах, опять прыщи россыпью не замаскированы тональным кремом, опять бесформенные брюки и балахонистая кофта на плосковато-широкой фигуре. Мари ощутила радостное злорадство и следом за ним ужас — она всерьез пыталась сравнить себя с Ирочкой.
— Не сравнивай, — шепнула все понимающая Наташа. — Ты — королева, а она — поломойка.
Мари стала смотреть только на Митю. Ирочка тоже крутилась и вертелась на своей передней скамейке. Но Митя сделал вид, что не заметил любовницы. Он делал Мари знаки разной степени понятности, изображал радость от встречи с ней, большую любовь, мечту вернуться домой и светское удовольствие от визита Наташи. Ни подавленным, ни несчастным Митя не выглядел, и Мари вспомнила слова следователей, что тюрьма для него — естественное место обитания, дом родной, как говорится, и со страхом поняла, насколько они правы.
Ирочка продолжала вертеться и бросать на Митю пламенные взгляды до тех пор, пока не вышла судья. Затем Мари пропустила довольно большой кусок заседания, когда всех подряд о чем-то спрашивали, — она неотрывно смотрела на мужа. Очнулась от Наташиного толчка в бок — судья что-то хотела от нее. Мари на всякий случай встала. Оказывается, только что судья (женщина лет сорока, со строгим лицом, аккуратным каре и в очках) предложила допросить беременную жену обвиняемого, пока та не устала, чтобы она могла дать показания и уйти, если захочет.
Мари мысленно поблагодарила судью, расписалась у секретаря, что не будет давать ложных показаний, набрала воздуха в легкие и стала отвечать на вопросы. Сторонний слушатель мог бы подумать, что апостол Петр решает, впустить ли Митю в рай. Потому что красноречие Мари было неисчерпаемо. Она наделила Митю всеми возможными добродетелями, как личность, гражданина, мужа, отца, прославила его тонкий ум, замечательный характер, патологическую честность и даже потрясающую красоту. Совершенно обалдевший Митя слушал ее, слегка приоткрыв рот от изумления. А Мари несло — остановиться она уже не могла и продолжала изливать на остолбеневший суд все новые и новые похвалы своему супругу. Первым не выдержал прокурор:
— Простите, пожалуйста, Мария Михайловна, вот здесь написано, что Александров не жил с вами в течение полугода, а жил с Красновой, это верно?
— Верно, что он не жил со мной. Знаете, всякое в жизни бывает. Я ведь далеко не идеал, характер у меня нелегкий, а с беременностью и вовсе стал тяжелый, поэтому Мите захотелось от меня отдохнуть. Со мной непросто. Я, конечно, стараюсь, но не всегда получается. — И Мари посмотрела на прокурора такими чистыми глазами, а ее животик под кофточкой так очевидно колыхнулся, что прокурор проглотил следующий вопрос и уткнулся в бумаги.
Судья повернулась в сторону клетки и сказала Мите:
— Вам такой женой гордиться надо бы. Повезло вам, что жена у вас такая.
— Я и горжусь, — ответил Митя твердо, широко улыбаясь.
— Что-то как-то странно вы гордитесь. Раньше надо было гордиться-то.
— Я и раньше гордился.
Прокурор чуть слышно пробормотал:
— Вот и сидел бы дома.
— И вообще, гордость — грех, — неожиданно объявил Митя.
Судья с жалостью посмотрела на Мари и стала расспрашивать об остальных задержанных. Семнадцатилетнего мальчика по имени Денис, у которого действительно оказалось замедленное развитие, она видела впервые в жизни, а вот про Ирочку могла кое-что рассказать. И, соблюдая внешнюю вежливость и корректность, рассказала так, что, если у кого из членов суда и были сомнения относительно подсудимой Красновой, теперь они исчезли окончательно.
Мари довольно быстро отпустили — про саму кражу она ничего не знала. Судья разрешила ей уйти, но Мари была не в силах оторваться от мужа. Она продолжала держать Наташу за руку и смотрела на Митю, тонула в его глазах, поэтому большая часть заседания все равно прошла мимо ее ушей. Запомнился только разговор судьи со свидетелем — одним из милиционеров, которые приехали на задержание:
— Как вас зовут?
— Силантьев Юрий Викторович.
— Место прописки?
— Это где живу, что ли?
— Ну, если живете там, где прописаны.
— А-а.
— Так вы будете говорить?
— Да почему бы не сказать?
— Так говорите!
— Что?
— Место прописки!
— Черноморский бульвар, дом двадцать три, корпус один, квартира девять.
— Вы работаете?
— Нет, на пенсии я.
— А на момент четырнадцатого февраля работали?
— Да.
— Кем?
— Не помню.
— Но вы же давали показания на следствии!
— Не помню.
— У вас хоть варианты есть, кем вы могли работать?
— Командиром экипажа.
— Космического корабля? — не выдержала судья.
— Нет. Экипажа. Обычного.
— Водитель? — помог прокурор.
— Ну да. Командир экипажа.
— Хорошо, давайте перейдем к событиям четырнадцатого февраля. Что вы можете рассказать?
— Так я не помню ничего, срок-то какой.
— Но вы задерживали этого молодого человека? — Раздраженная судья показала на Митю.
— Не помню. Кого-то задерживал.
— Опознать не можете?
— Волосы длинные, как и у того. Но не помню.
Судья вытерла пот. Со свидетелем она билась больше двадцати минут, и в результате так ничего путного сказано не было. Судья объявила перерыв и отправилась в маленькую комнату пить чай.
Ирочка попыталась прорваться к клетке и, грубо посланная конвойными — молодыми ребятами, — в слезах убежала на улицу курить. Денис побрел за ней. А Мари передвинулась как можно ближе к Мите и продолжала смотреть на него.
— У тебя есть с собой фотография? — спросил Митя.
— Моя?
— Твоя. И сына на УЗИ.
— Нет, — произнесла Мари растерянно.
— Принеси мне, пожалуйста! Я очень хочу твою фотографию и фотографию сына.
— Хорошо… я обязательно принесу. Можно будет передать? — спросила Мари у конвойных.
— Думаю, разрешат, — сказал старший из двоих, — мы же тут не звери.
Митя подошел к решетке и протянул к Мари руки, пальцы обняли железные прутья. Мари робко взглянула на конвойного, он кивнул, отвернулся. Девушка схватила мужа за кисти. В их объятии третьим неумолимо присутствовало железо, как символ конца — так показалось Мари. Митя положил руку ей на живот и пытался почувствовать движения маленького Ярослава, но ребенок, видимо, спал или просто затаился — не отвечал.