нах 1960–1970-х люди уже колонизировали Луну и готовятся к высадке на Марс и Плутон.
Но вот уже к 1980-м годам становится понятно, что космос для культуры был чем-то вроде коммунизма для советских граждан — казалось, что если человечество уйдет в космос, то на земле сотрутся все противоречия и наступит эпоха гуманизма, потому что все мы будем объединены общими целями.
Однако с разгаром холодной войны постепенно приходит понимание, что никакой космос панацеей не будет, наоборот — ядерная война кажется более реальной, чем совместное покорение космоса. Новые технологии недоступны большинству граждан, а половина стран третьего мира и вовсе живет в условиях, приближенных к средневековым. Становится понятно, что технический прогресс никакого отношения к справедливому мироустройству не имеет.
В конце 1980-х — начале 1990-х на сцену выходят новые фантастические сюжеты, которые мы можем наблюдать до сих пор. С крушением СССР исчезает советский гуманистический взгляд на будущее — и право заглянуть в завтра остается только у Голливуда.
И тут срабатывает интересный социальный парадокс: США находятся на вершине влияния, а образ будущего получается крайне нелицеприятным. В 1991 году выходит первый «Терминатор»: массового зрителя радуют концепцией порабощения машинами; в это же время появляется блокбастер «Робокоп» о том, что человеку может нездорово прийтись в мире новых гаджетов и технопримочек. В общем 1990-е годы принесли в массовую культуру новый тип фантастики — постапокалиптическое будущее. Вершиной, безусловно, явилась «Матрица», которая показала, что такое корпоративный мир. Ничего нового сказано не было, просто будущее показано в таких ярких образах, что покорило весь мир. Фильмы, компьютерные игры, повести и рассказы о будущем, когда наступит полная власть корпораций, довольно ясно демонстрируют «прелести» тоталитаризма финансового капитала.
В политологии есть такое понятие, как «самосбывающийся прогноз», которое означает, что если системно и долго говорить о какой-то неизбежности, то тем самым можно приблизить эту неизбежность. Голливудская фантастика о постапокалиптическом корпоративном будущем во многом является таким самосбывающимся прогнозом. Когда не миллионы, а уже миллиарды зрителей видят «Матрицу» и верят, что такая «Матрица» возможна в будущем, — она таки возможна. Режиссер, автор сценария и писатель — творческие люди, поэтому склонны проецировать наблюдения из окружающего мира на будущее. Это свойство особенно раскрывается в творческих людях в условиях любой диктатуры (не имеет значения какой — партии или финансового капитала). В условиях диктатуры, когда от творца требуют показателей вроде классового соответствия или финансовой отдачи, он становится склонен к иносказаниям и сложному символизму — то, что нельзя сказать прямо, приходится высказывать с помощью намеков и образов. Культура, которая интересуется будущим, — это всегда предупреждение поколению. И то, что великая североамериканская культура в последние тридцать лет ударилась в постапокалиптические сценарии, не может не настораживать.
Почему так происходит, вполне объяснимо: события фильма «Робокоп» разворачиваются в Детройте — машиностроительной столице США и очень развитом городе на протяжении всего XX века. А вот в XXI веке оказывается, что Детройт реализовал худшие прогнозы «Робокопа» — город вымер, большинство домов лишены центрального водоснабжения и канализации, полиция годами не бывает в отдаленных районах, где реальная власть принадлежит бандам. В 2013 году город объявил себя банкротом, долг составил более 20 миллиардов долларов. Это был самосбывающийся прогноз или творческий человек увидел общественные и экономические тенденции и показал их в условиях будущего?
Аналогично обстояли дела и в конце XIX века. Русская революция смогла состояться только в 1917 году, после трех лет изнурительной и кровавой Первой мировой, однако Некрасов, Достоевский и Горький видели тенденции в обществе и государстве задолго до революции.
Постапокалиптическое будущее в стиле «Безумного Макса» или «Матрицы» показывает нам, что такое жизнь без государства. Потому что если отбросить в сторону все страшилки и спецэффекты, то перед нами рисуется картина будущего, где общество осталось один на один со своими внутренними страхами. Государство демонтировано — его либо заменили компьютерной программой, либо оно погибло в ходе больших войн, а общество без государства сразу же вернулось в свое природное состояние — борьбы всех против всех. Единственными островками порядка являются корпорации — частные структуры, которые ограждены от внешнего мира своими спецслужбами, технологиями и жилыми блоками. У человека есть простой выбор: либо стать инструментом корпорации и лишиться воли, но сохранить жизнь, либо бороться за выживание в обществе без государства и, скорее всего, погибнуть.
Однако культура, в отличие от экономики, может только предупреждать. Реальность же состоит в том, что постапокалипсис, которым пугает Голливуд, уже давно стал реальностью. Во что превратилась Ливия без государства? Что такое Ирак после демонтажа государственности имени Саддама Хусейна? Чем жизнь в Сомали отличается от жизни в «Безумном Максе» или «Голодных играх»? Если кто-то думает, что Африка или Ближний Восток где-то далеко, то можно посоветовать съездить на Донбасс — в районы, оккупированные добровольческими националистическими батальонами вроде «Торнадо», «Азов» или «Правый сектор», и посмотреть, что такое общество без государства и как реализуются принципы «человек человеку волк» и «выживает сильнейший».
Итак, ценой проигрыша в Третьей мировой войне будет демонтаж государства. Россия слишком большая страна, к тому же обладающая ядерным оружием, чтобы можно было разобрать на части государство в ходе прямой интервенции. Поэтому ставка сделана на деградацию государства, которое будет демонтировано правящим глобальным классом в ходе реформ и жертвоприношений невидимой руке рынка.
Мы должны не забывать, что демонтаж государства — это в том числе и большой бизнес, в котором участвуют тысячи наших сограждан прямо и миллионы — опосредованно. Наглядный пример того, как это происходит, — история с пригородными поездами в ряде российских областных центров в середине 2014 года. Тогда корпорация РЖД отказалась дотировать убыточные электрички в провинции и попыталась переложить расходы на плечи местной власти. Для губернаторов это тоже ненужные расходы, поэтому они просто отказались изыскивать средства. Электрички начали отменять, в результате чего отдаленные деревни и поселки остались отрезаны от сообщения с областными и районными центрами. Дело дошло до президента — и после его вмешательства средства нашли. Однако сути это не меняет, потому что показывает работу либерального глобализма как идеологии. Возить пенсионеров и нищих селян невыгодно? Давайте закроем маршруты.
Но ведь государство тем и отличается от корпорации, что способно управлять процессами не только в бизнес-логике. Платить пенсии тоже не особо выгодно с точки зрения бизнеса, бесплатная медицина также затратна, зато выгодно выращивать людей на органы.
Преступность либерального глобализма заключается в том, что государство перестает быть ценностью для правящих элит. Ценностью являются капитализация компании, биржевые котировки и цена акций. Социальная же составляющая остается за скобками и рассматривается как рудимент — расходы, которые приходится нести, хотя не хочется.
Ликвидация государства — это бизнес. Однако поскольку напрямую ликвидировать государственность невозможно, то внедряется двухходовая политэкономическая схема: на государство вешается вся социальная часть, а частный капитал забирает себе все доходные статьи. Действенность этой схемы хорошо видна на примере моногородов. Будучи встроенными в отраслевые вертикали, каждый сам по себе моногород обречен, их имеет смысл рассматривать исключительно как структурные подразделения отраслевой вертикали в государственной экономике. Если в конкретном моногороде приватизировать прибыльный актив вроде комбината и вывести точку прибыли за пределы города, то рухнет вся социальная инфраструктура, потому что детские сады и ясли находились на балансе комбината, он же обеспечивал путевками в санатории. Даже отопление в домах было «дополнительной нагрузкой» к комбинату.
Но в рамках идеологии либерального глобализма комбинат отдельно, а детские сады, отопление и горячая вода — отдельно. Поэтому комбинат будет приносить прибыль частному владельцу либо корпорации, а социальные издержки будет оплачивать государство, которому, естественно, не хватит средств, полученных от налоговых отчислений, потому что на изъятие добавленной стоимости государство уже не влияет. А пенсии надо платить исправно, как и подавать горячую воду в дома.
Для финансового капитала нет границ, и инвестору все равно, что это за предприятие и в каких условиях оно создавалось. Главное — извлечь добавленную стоимость и как можно быстрее конвертировать прибыль в личный капитал.
Так, из добавленной стоимости, создающейся на уральских металлургических заводах и сибирских нефтяных месторождениях, формируется рынок элитной недвижимости на Рублевском шоссе и загородных поселков поскромнее. Потому как финансовый капитал ищет свободные ниши на рынке. В результате стоимость квадратного метра в районе металлургического завода отличается от стоимости квадратного метра на Рублевке в несколько сотен раз, хотя рыночная стоимость рублевской недвижимости обеспечена добавленной стоимостью, которая произведена рабочим, живущим в километре от своего металлургического завода. И если считать стоимость квадратного метра в строительных материалах и работах, то разница в фактической и рыночной цене не может быть выше, чем в несколько раз. Но государство не участвует в регулировании ценообразования, потому что в рамках либерального глобализма это не его дело. Сколько стоит баррель нефти — определяет биржа. Сколько стоит квадратный метр жилья — определяют спрос и предложение. Сколько стоит один час работы строителя — определяет конкуренция на рынке труда. Участия государства в этих процессах нет.