Кризис любого государства обычно развивается по схеме: бунт — вооруженное восстание/переворот — захват власти. Сначала протестные настроения охватывают народные массы: все классы недовольны происходящим, и правящая элита теряет поддержку. Лишения, голод и несправедливость становятся основанием для бунта. Бунт, как и любое хаотическое действие, не имеет позитивного политического смысла. Растянутый во времени бунт способен запустить такую жестокую гражданскую войну, что государство может никогда и не восстановиться. Как это сейчас происходит в Ливии и Сомали.
Если бунт успешен и правящие элиты дрогнули, то начинается второй этап — вооруженное восстание или переворот. Различие между вооруженным восстанием и переворотом лишь в форме выяснения отношений между политическими элитами. Вооруженное восстание — крайняя форма борьбы за власть, потому что в этом случае риск гражданской войны крайне высок (пример использования оружия для борьбы за власть будет воспринят всеми политическими игроками как вызов). Переворот — более мягкая форма смены власти, потому что ограничивается внутриэлитарными разборками.
Но в любом случае финальной точкой является захват власти, причем не имеет значения, как именно этот захват произошел. На повестку дня снова выносится вопрос о государстве. Новый обладатель власти становится перед выбором — либо эффективное государство, либо следующий бунт уже против него — вчерашнего бунтовщика, захватившего власть.
Государство до мировой войны и после — это два разных государства. Даже если формально осталось то же название (хотя чаще всего меняются и границы, и имена).
Так, всего за 40 лет государство в Германии прошло путь от Германской империи до ФРГ с остановками в Веймарской республике и Третьем рейхе. То есть меньше чем за полвека государство опробовало несколько государственных форм управления: монархическая империя, парламентская республика, нацистская диктатура и парламентская федерация.
Аналогично обстояли дела и у России — кризис монархии сначала привел к утверждению либеральной парламентской республики, которая вскоре рухнула, проиграв модели республики Советов. Модель большевиков победила, потому что опиралась на местное самоуправление, чем тогда и были советы. Фактически большевики предложили новую форму организации общества — через региональные парламенты, сеть которых опоясала всю страну.
Государство было как бы надстройкой над всеми этими многочисленными советами, а партия выполняла роль коммуникатора между государством и советами. Вскоре от роли коммуникатора партия большевиков перешла к прямому управлению государством. Впрочем, на тот момент советы были и не против, потому что государство предложило им участвовать в индустриализации и налаживании хозяйства, которое изрядно потрепалось в ходе мировой и гражданской войн.
На месте Австро-Венгрии появилось несколько государств, которые тут же принялись конфликтовать между собой, хотя, казалось бы, исполнилась мечта — сбросили ненавистную монархию Габсбургов. Теперь свобода и у чехов со словаками, и у венгров, и даже у закарпатских русин, но тем не менее разрушительные конфликты не остыли. Границы продолжают двигаться.
В новой России — Советской — разворачиваются схожие процессы: на территории Украины конфликтуют два разных по своей сути государства — пролетарская Донецко-Криворожская республика товарища Артема и Ворошилова и буржуазно-националистическая Украинская народная республика Петлюры и Грушевского; в Грузии к власти приходит блок меньшевиков и националистов; в Средней Азии восстанавливается власть местных феодалов — баев, биев и беков. Государство рухнуло, и пустующие ниши стали занимать новые формы, причем в каждом случае государство стремилось к национальным формам. Где-то, например в Средней Азии, общество тяготело к феодальной раздробленности, а где-то, например на Кавказе, власть перешла к национальной буржуазии, которая опиралась на националистические и социал-демократические настроения.
Но никто и нигде не пытается восстановить предыдущее государство. За восстановление монархии в 1918 году мог агитировать только сумасшедший, причем неважно, где бы жил этот сумасшедший — в Петербурге, Берлине или Вене.
Общество, разогретое ура-патриотизмом, обрушивает всю ненависть на государство, которое не оправдало надежд на скорую победу, причем это были надежды всех классов и групп влияния.
Итак, в ходе мировой войны происходит коллапс государства, которое не выдерживает всех обязательств перед обществом. На деле заключается сделка между обществом и государством: общество делегирует государству сверхвласть и право забирать народ на войну, а в ответ требует быстрой победы и богатой добычи. Общество, особенно разогретое ура-патриотизмом, склонно к поведению по модели толпы. Массированная пропаганда стирает грань между классами в обществе и погружает его в патриотический транс, государство берет на себя сверхобязательства и обещает сверхприбыли. Общество, превращенное в толпу обывателей, с радостью идет на такую сделку. Потому что потерпеть надо всего восемь недель, да и на фронт отправят не меня, а соседа.
Однако пропаганда, как и любой другой стимулятор, имеет свойство привыкания. Через два года войны шапкозакидательские настроения можно наблюдать только у клинических патриотов. На третий год сидения в окопах, когда война пришла в города в виде карточек на продукты, калек на каждом перекрестке, мартирологов в газетах и ежедневных похорон очередных героев войны, пропаганда разбивается о реальность — и общество начинает звереть. Государство же, в отличие от общества, благодаря массированной патриотической пропаганде впадает в состояние эйфории. Правящим элитам кажется, что народ в едином порыве поддерживает правительство и его политику. За годы элиты превращают войну в большой бизнес, что вызывает дополнительную ненависть народных масс и, соответственно, напряжение в обществе. В то время как общество стремительно беднеет, правящие элиты продолжают вести привычный образ жизни. Затяжная война провоцирует экономическую депрессию, которая выливается в бесконечный парламентский кризис. Государство уже не в силах сдерживать противоречия, и перед самым крахом обостряются формы парламентских баталий.
В нормальном состоянии государства борьба в парламенте ведется за доступ к казне. Парламент придумали во Франции, чтобы обсуждать размер налогов, это уже потом парламент превратился в центр политических баталий. Но это произошло не потому, что победили политические идеи, а наоборот — потому что борьба за доступ к казне и налогам вышла на уровень борьбы политических идей.
Любая политическая доктрина имеет шанс на победу только при наличии идеи экономического устройства. Обществу должна быть предложена модель распределения общественных благ, которую будет внедрять государство. А вот форма предложения такой модели — и есть парламент. Парламент — это форма коммуникации между государством и обществом. И если в вашем парламенте начали сильно скандалить и разоблачать друг друга, значит, в обществе тлеют конфликты, а государство утратило с ним связь.
И вот в результате накопления неразрешимых внутренних противоречий государство разрушается. Был самодержец всероссийский Николай Александрович, а стал гражданин Николай Романов, из дворян. Учитывая, что для монархической империи фигура царя как держателя титулов и земель играла интеграционную роль, государство рухнуло в одночасье. И то, что грузинские цари присягали дому Романовых, вовсе не означает их верности Учредительному собранию и Временному правительству. Так же как среднеазиатские баи и прочие басмачи после разрушения власти «белого царя», естественно, объявили царями себя. В Молдавии, например, решили поиграть в собственную парламентскую демократию и временное правительство, которое называлось по-местному Сфатул Цэрий, но очень быстро парламентская буржуазная демократия привела к кризису, после чего Молдавия была поглощена Румынией. Молдавское общество не смогло стать основной нового государства и поэтому попало под внешнее управление более успешного государства. Интересно, что уже через двадцать лет — в 1940 году — Советскому Союзу удалось вернуть Молдавию и Бессарабию из румынской оккупации, причем без единого выстрела — лишь рассредоточив войска на границах и объявив ультиматум. В течение 24 часов территория Молдавии и Бессарабии была очищена от румынских войск. Тогда, в 1940-м, все произошло, как в 2014-м в Крыму — без капли крови и лишних выстрелов.
Советско-партийная государственность СССР оказалась эффективнее парламентско-монархической Румынии, которую в прессе тех лет называли «боярской».
Но что же происходит с государством в момент его краха в ходе мировой войны?
Обычно мы видим политический кризис, который лихорадит большую страну, а потом незаметно он оборачивается экономическим коллапсом и тотальным обнищанием народных масс. Стремительно беднеющее общество в условиях политического кризиса — отличная среда для гражданской войны, что чаще всего и происходит. Демонтаж общего (союзного, имперского) государства, как правило, приводит к усилению конфликтов между бывшими частями единой страны, а не к их локализации. «Незалежные» страны конфликтуют между собой больше, чем конфликтовали, будучи имперскими провинциями или союзными республиками.
В этом смысле показательно сходство исторических судеб народов, которые черпали свою государственность из умирающих Российской и Османской империй, — болгарское, сербское, греческое и румынское государства строились на базе рухнувшей турецкой модели. Национальные республики на Балканах родились на основе антитурецкой идеи, идеологии освобождения. Лорд Байрон уехал добровольцем в Грецию, бороться за освобождение древней Эллады из-под гнета османов. Так же поступил русский писатель Всеволод Гаршин, уйдя добровольцем на фронт русско-турецкой войны за освобождение Болгарии. Многие шли добровольцами в сербскую армию, которая не прекращала войн на Балканах и постоянно расширяла свои территории аж до самого 1914 года.