— Извините, но у нас на вечер свои планы… А завтра мы уже уедем, совсем нет времени.
Интересно, он же собирался пробыть здесь дня три. Что бы это значило?
— Жаль, а я хотел утром повезти вас на рыбалку, тут такие места…
— О, рыбалка не для меня! — засмеялся Миклашевич. — Я через пять минут готов сломать к чертям все удочки.
— Кто говорит об удочках! А на блесну вы не пробовали?
— Да нет, я не рыбак!
— Вы охотник?
— Да, но только на очень крупную дичь! — усмехнулся Миклашевич.
В его голосе мне послышался вызов. Подошла Арина.
— Жалко, что вы так спешите, мне казалось, что нам стоило бы поближе познакомиться, чтобы вы поняли наши устремления.
— Мы встретимся в Москве и решим, стоит нам интересоваться вашими устремлениями или нет.
Она даже побледнела от его хамства. Он что, с ума спятил?
Когда мы сели в машину, я спросила:
— Митя, ты что рехнулся?
— Ты о чем?
— Что за тон, как ты с ней разговаривал!
—Все нормально, Олеська, просто я хочу, чтобы она сама отказалась от моих услуг.
— Зачем? Ты не хочешь делать этот дом?
— Да ни за что!
— Но почему?
— По кочану!
— А конкретнее нельзя?
— Ну не нравятся они мне, особенно она, хотя и он тоже гусь. Зачем мне выслушивать ее идиотские пожелания, что может быть хуже снобизма плебейки?
— Бред какой-то! Ты вполне мог бы спокойно поставить ее на место, в конце концов вмешивалась бы она не столько в твою, сколько в мою работу! А мне безумно понравился этот…
— Я так и понял, потому и отказался.
— Что ты понял?
— Что тебе безумно понравился этот барон!
— Да при чем тут барон? — заорала я. — Мне дом понравился. Я так и вижу его…
— Да черт с ним, с домом, я не хочу!
— Можешь объяснить почему?
— Могу, но не желаю. Много чести!
— Кому? Мне?
— Всем.
— Боже мой, как я могла опять наступить на те же грабли, идиотка! Все, Миклашевич, больше никаких разговоров про брэнд, про запасной аэродром, это все мое сугубо личное дело, тебя эти вещи не касаются!
Я была в ярости.
— Слушай, Олеська, ты чего бесишься, так уж этот мужик тебе глянулся? Чем он лучше меня?
— Миклашевич, ты глухой? Мне понравился дом, понимаешь, дом! Я еще студенткой мечтала работать над таким объектом…
— Да ладно, найду я тебе другой дом, без барона…
— … твою мать! — только и сумела сказать я.
— Чего ты ругаешься? Я же не слепой, он явно положил на тебя глаз…
— А даже если, тебе-то какое дело?
— Ты мне не безразлична, а тут тебя ждали бы большие неприятности.
— Так меня же, не тебя! Да и какие к черту неприятности, ты, видимо, просто испугался, что тебе…
Он не дал мне договорить.
— Я испугался? Да чего мне-то пугаться? Хотя… если честно, то я действительно испугался… за тебя. Эта баба легко сживет тебя со свету. Как представит себе, что ее благополучию что-то угрожает…
— Слушай, Митька, — вдруг рассмеялась я, — ты что, хочешь непременно свети меня с этим Розеном?
— Я?
— Ты, ты! Ты так упорно твердишь, что он положил на меня глаз, что я могу ведь и заинтересоваться им. А что, он мужик еще не старый, очень привлекательный, вероятно, не бедный, чем не любовник? Надо будет рассмотреть его кандидатуру…
Он вдруг побелел и скрипнул зубами.
— Идиотка! Блядь!
— Миклашевич, ты что, ревнуешь? — обалдела вдруг я от догадки.
— А хоть бы и так! И вообще, Олеська, давай-ка, выходи за меня замуж. Хватит нам, нагулялись уже, пора гнездо вить.
У меня отвалилась челюсть.
— Мить, ты меня за сумасшедшую держишь?
— Отнюдь. Но ты же любила меня… И я… тоже.
— Любила, не отрицаю, но когда это было?
— Олеська, поехали покатаемся на лодке, вечер такой чудный.
— Нет, я не хочу никуда с тобой ехать. И вообще, что-то Гошка мне сегодня не звонил.
— А он что, каждый день звонит?
— Представь себе. Странно, телефон не отвечает.
— Позвони на мобильный.
— Я и звоню на мобильный.
— Может, он забыл его зарядить. Или не заплатил вовремя, потратил денежки на мороженое или на презервативы.
— Что? Ты спятил?
— Почему? Парню уже четырнадцать, пора уж девок трепать… Я в его годы…
— Я не желаю знать, что ты в его годы… Это совсем другой случай!
— Да почему другой? Нормальный здоровый парень в четырнадцать лет должен уже… Кстати, для Георгия сейчас мужчина в доме тоже будет полезен.
— И ты полагаешь, я буду жить с тобой в одном доме?
— А чем плохо? Мы с тобой прекрасная пара, с Гошкой я всегда найду общий язык… Ты подумай, подумай, твоя квартирка, конечно, очень милая, но это же так, гарсоньерка, что называется. А оставлять мальчишку с твоей полоумной мамашей по меньшей мере неразумно. А мы будем жить семьей, у меня теперь дом большой. Да и тебе за городом жить полезно, и работать там хорошо. Со всех сторон отличное предложение. Подумай несколько деньков… Ладно, я что-то устал, пойду спать. Завтра у нас самолет в пять вечера, так что погуляем, поездим по окрестностям.
— Подожди, ты что, сразу взял билет?
— Ну да, как только приехали, я отправил тебя с этой мымрой, а сам взял билеты и машину. Мне сразу она не понравилась.
— И ты не будешь делать смету и план?
— А зачем, если я не хочу?
— Так надо было сразу отказаться, зачем морочить людям голову?
— Кстати, они меня тоже сразу невзлюбили. Этот барон из ревности, а его баронесса…
— А баронесса за твое дикое хамство.
— А она не хамка?
— Да вроде нет…
— Хамка, хамка, я сразу это просек. Ну все, спокойной ночи, и подумай над моим предложением.
С этими словами он удалился в свой номер. Нет, он конечно просто псих и думать над его предложением я не собираюсь.
— Знаешь, Мэтью, я не хочу иметь дело с этим Миклашевичем. Он хам и дилетант!
— Дилетант? — удивился Матвей Аполлонович. — Мне его рекомендовали как профессионала высочайшего класса. А что касается хама… то тут, пожалуй, я соглашусь. Но все, что он предлагал, показалось мне интересным. И, кстати, идеи твоей любимой писательницы были очень недурны.
— Именно в писательнице все и дело. Он так жаждет приобщить ее к архитектуре, что это кажется подозрительным. И вообще, пусть каждый занимается своим делом.
— Как, по-твоему, между ними что-то есть?
— А тебе не все равно? — насторожилась Арина.
— Абсолютно все равно, просто любопытно.
— Есть, есть, и тебе там вряд ли что-то светит.
— Господи, о чем ты? — поморщился он.
Я заметила, как ты на нее посматривал… мне слишком хорошо известны эти твои взгляды… Но во-первых, этот Миклашевич за нее глотку перегрызет, а во-вторых, она совсем не в твоем вкусе. Да и вообще… Если что в ней есть, так только имя. Писательница она неплохая, а женщина совсем неинтересная. Фигура не ахти и одета как-то… И главное, носит бижутерию.
— А чем это плохо? По-моему, сейчас это модно…
— Но не в ее возрасте и не с ее положением.
— Это уже становится интересным, — усмехнулся Матвей Аполлонович. — По-твоему, она должна была нацепить на себя драгоценности, собираясь в литовскую глушь? Это было бы верхом безвкусицы!
— Значит так, завтра утром ты позвонишь ему и скажешь, что он может не беспокоиться, мы в его услугах не нуждаемся. Вполне достаточно, что мы оплатили им перелет и пансион.
— Позвони лучше сама.
— Ты мужчина или кто?
— В данном случае или кто. Потому что я бы лично поручил им этот дом. Мне их идеи понравились, но дело, безусловно, твое.
— Хорошо, я сама позвоню. А архитектора можно найти не только в Москве, а, к примеру, в Швейцарии или в Германии, или даже тут, в Литве. Кстати, это обойдется дешевле. Местные архитекторы больше понимают в здешних природных условиях…
— А что ты станешь говорить своим приятельницам? Миклашевич это ведь считается престижным, а какой-то неведомый литовец…
— Ничего, я сумею сделать так, что литовец станет куда престижнее Миклашевича! Хам!
Вот и славно, подумал Розен, к чему нам встречаться на глазах Арины? В том, что они будут встречаться, у него сомнений не возникало. Во-первых, при виде ее опять «ворохнулось» сердце, а во-вторых, в ее глазах он заметил ответный огонек. Правда, возможно, Арина тоже все это заметила и именно потому решила отказаться от услуг Миклашевича. И все же, что их связывает, Миклашевича и Миклашевскую, кроме общей профессии и сходства фамилий? Непохоже, что у них роман, хотя этот наглый тип смотрит на нее так… Но она ему, кажется, не отвечает… А впрочем, кто их разберет, этих баб. Он и вправду хамоват, зачем ей такой? Я уведу ее у него, чего бы мне это ни стоило! В молодости ни одна девчонка не могла передо мной устоять, особенно, когда я носил форму.
И он погрузился в лирические воспоминания о годах учебы в Оренбургском летном училище. Особенно нежно вспоминалась юная Иринка, медсестричка из госпиталя, куда он угодил с пневмонией. Она называла его ласково — Розочка, и почему-то ему это нравилось… Ох, как он намучился тогда со своей фамилией, помог только тот факт, что отец был Героем Советского Союза, участником боев за Берлин… Кроме отца с подозрительной фамилией, была еще еврейская мама Мириам Савельевна, тоже начинавшая медсестричкой, она выходила отца уже в мирные годы, когда он покалечился на испытаниях… Какой страшной тайной было его баронское происхождение… А отцу, когда он женился на матери, пришлось перейти в Гражданскую авиацию… Однако при такой неблагополучной анкете ему все же удалось поступить в Оренбургскую «лётку». «Имей в виду, Мотька, — сказал ему тогда отец, — ты должен быть лучше всех!» Отец вообще был максималистом. Лучше всех Матвей не был, но и фамилию не посрамил. Он после училища летал всего два года, а потом у него вдруг обнаружили туберкулез легких и какие уж тут полеты. Его долго, скучно и безуспешно лечили, и тогда в дело вступила мама Мириам Савельевна, к тому времени ставшая прекрасным врачом. Она забрал