— Митя безумно расстроен, он напился, плакал… Можешь себе представить Митю плачущим?
— Не могу и не хочу, я устала от него, Амалия Адамовна. Я прекрасно жила несколько лет, пока вновь не возник Митя, я сдуру поддалась, но с меня хватит. Так и передайте ему. Я поставила точку в этом романе.
— Олесечка, не надо! Кстати, твои романы такая прелесть! У меня есть все! И сын у тебя очаровательный отрок, мы так подружились, у нас может быть чудесная дружная семья, Митя говорил, что вы хотите еще ребеночка завести, я была бы счастлива, ну стоит ли все рушить из-за небольшой в сущности ссоры?
— Амалия Адамовна, все это очень мило, и я купилась было на такую идиллию, но Митя человек не для меня. Он при каждой вожже, которая попадает ему под хвост, топчет мое человеческое и женское достоинство. А я не хочу это терпеть.
— Но ты же любишь его?
— Любила, а больше не хочу.
— Олесечка, давай с тобой встретимся, попьем кофейку, поговорим — по-женски… Я не верю, что ты разлюбила Митю.
— Амалия Адамовна, я уже большая девочка и могу сама разобраться в своих чувствах. А потому предпочитаю забыть вашего Митю, как ночной кошмар. Извините, если что не так. Я очень спешу сейчас, всего хорошего, Амалия Адамовна.
Интересно, кто еще позовет меня сегодня пить кофе?
Я посмотрела на часы. Скоро уже можно ехать за футболкой для Аполлоныча. Сколько всего произошло со вчерашнего утра и моя идея как-то потускнела. Надо попытаться вернуть себе то ощущения радости, с которым я начала вчерашний день. Завтра я увижу Матвея, его ласковые глаза, его большие теплые руки, услышу чуть хрипловатый голос, чудную улыбку… Я внушала себе все это, а в душе было пусто. Слишком много всего наслоилось за полтора суток. Наверное, чтобы разобраться в своих чувствах, надо уехать куда-нибудь одной, хоть на три-четыре дня. Я даже работать не могу в таком смятении. Ведь все валится в одну кучу: мама, Юлька, ее хахаль, Миклашевич, Аполлоныч… И кроме всего прочего в груди вдруг зародилось отвратительное предчувствие — что-то должно случиться, что-то плохое…
Я поехала к нашему метро, спустилась в переход забрать футболку. Оказалось, что буквы готовы, но еще не наклеены. При мне вчерашняя тетка развернула рулончик, приложила к футболке и засунула в какую-то машинку, прикрыла крышкой, на меня повеяло жаром и тут же я увидела слегка пушистые белые буквы Аполлоныч. Сердце радостно екнуло. То же было проделано со вторым рулончиком и вот уже подарок готов! Выглядит очень эффектно!
Я поднялась в универмаг, купила красную с золотым тиснением коробку, на которую девушка нацепила роскошный золотистый бант. Надо только дожить до утра. Мне уже очень хотелось дожить до утра.
И я дожила!
Он был немного напряжен.
— Если б ты знала, как я соскучился! Даже позвонить не было возможности.
— Ну позвонить всегда есть возможность.
— Знаешь, я когда замотан, даже не хочу звонить, ну что звонить в таком состоянии…
Типично мужская логика! Но я промолчала. Все-таки у человека день рождения, и он нашел время встретиться, это важнее.
— А что это у тебя за коробка? — с мальчишеским любопытством поинтересовался он.
— Подарок тебе, вот держи!
— А что это?
— Разверни, увидишь, ничего опасного.
Он снял крышку с бантом, футболка была прикрыта еще красной шелковой бумагой.
— Олеся, что это?
— Ты вынь, разверни.
Надпись в сложенном виде не читалась. Он развернул и ахнул. Вскочил, расцеловал меня, приложил к себе футболку. Похоже, он был в восторге.
— Олеська, — произнес он прочувствованно. — Никто на свете не мог бы придумать такого подарка… Только ты… Я люблю тебе, Олеська.
Он был очень милым, этот единственный оставшийся заяц.
На террасе ресторана никого кроме нас не было. Нам подали меню.
— Смотри! — воскликнул он. — Как тебе нравится: «Куриные грудки „Эротика“? Давай закажем, а? Интересно!
— Давай, хоть это и чудовищно глупо, какая эротика в куриных грудках?
— А вдруг?
«Эротика» представляла собой куриную грудку со сливочным соусом и рисом с множеством зелени и специй.
— Жаль, мы оба за рулем, не сможем выпить… — огорчился он. — Скажи, а почему это блюдо называется «Эротика»? И какое-то оно не праздничное…
— А видимо у них дешевые поставки куриных грудок, вот они и изгаляются с названиями, рассчитывая на таких любопытных дураков, как мы. Впрочем, это довольно вкусно, хоть для утра и не очень подходит…
— А по-моему очень вкусно, и в твоем присутствии даже вполне эротично… Когда я могу к тебе приехать?
В этот момент зазвонил его мобильник.
— Вот черт! — раздраженно бросил он. — Алло! Да, Федор Семеныч, слушаю, что ты говоришь? И всего-то? Ну, я с этим разберусь, я ж говорил тебе, что это пустяки! Ну, не вздумай только хоть одной живой душе… Я надеюсь. Будь здоров, считай, ты мне сделал самый роскошный подарок ко дню рождения! Забыл? Ладно, прощаю, будь здоров, я занят!
Он посмотрел на меня как-то странно. Задорно, и даже победительно.
— Что случилось?
— Звонил мой начальник службы безопасности. Он там кое-чего опасался, а выяснилось, что это пустяки. Олеся, знаешь что, ты выйдешь за меня замуж?
— Что? — я чуть не подавилась «Эротикой».
— Разве я неясно выразился? Пойдешь за меня замуж?
— Не пойду, а что?
Он растерялся. Им вечно кажется, что все бабы жаждут за них замуж!
— Почему это? — обескуражено спросил он.
— По целому ряду причин.
— Перечисли!
— Во-первых, ты женат!
— Это после звонка Семеныча уже не является препоной.
— То есть?
— Выяснилось, что Арина наняла частных детективов следить за мной и факт прелюбодеяния был зафиксирован.
— Ни фига себе! — я чуть не присвистнула.
— Кроме того, воспользовавшись переполохом, который подняла служба безопасности, она требовала, чтобы я немедленно уехал из Москвы. Как тебе это нравится? — веселости как не бывало, его буквально душило негодование.
— Твоя жена тебя любит или по крайней мере не хочет терять, все вполне объяснимо.
— А ты? Ты любишь меня?
— Я слишком мало тебя знаю, Матвей. И потом, у меня сейчас очень сложный момент в жизни…
— А почему ты мне ничего не рассказываешь? — Тебе разве до моих проблем есть дело?
— Ты меня упрекаешь?
— Боже упаси, я просто объясняю…
— Дело в Миклашевиче? Ты выходишь за него замуж? Тогда зачем ты спуталась со мной?
— Спуталась? Потому что мне померещилось…
Матвей, а ты знаешь, твоя жена очень умной оказалась. Ведь мы сейчас поссоримся… К тому же не надо принимать столь скороспелые решения. Ты сегодня утром до приезда сюда думал о браке со мной?
— Честно? Нет. Я просто жаждал тебя увидеть. Но я же еще не знал… Хотя вчера я вдруг что-то подобное заподозрил и рассказал о своих подозрениях Семенычу. Он мой товарищ еще по лётке… Ну, а еще какие причины?
— Тебе мало?
— Значит, у меня нет никакой надежды?
Я хотела сказать, что нет, и вдруг дрогнула… А может, это именно то, что мне нужно? Я еще не люблю его, но, возможно, смогу полюбить… А Арина сама подписала себе смертный приговор, после этой истории он вряд ли с нею останется.
— Ты задумалась, Олеська!
— Задумалась, — пришлось признаться мне.
— Тогда я сразу подаю на развод! Конечно, я оставлю Арине и дом, и квартиру, а мы с тобой… Дом в Литве ты устроишь так, как хотела… Я человек неприхотливый, и характер у меня не самый скверный, подумай, Олеська, я не буду тебя торопить…
Опять зазвонил телефон, на сей раз мой и я вдруг испугалась, я почувствовала, что услышу что-то дурное.
— Олеся, это Маруся Сивкова, Олесечка, к Надежде Львовне вызвали скорую, ей плохо, приезжай!
— Еду! Маруся, скажи, чтобы врачи меня дождались, я буду скоро, умоляю тебя!
— Да они еще и не приехали! Я побуду с Надеждой Львовной.
— Что случилось?
— Маме скорую вызвали! Матвей, прости, я поеду!
— Поехать с тобой?
— Нет!
Я вскочила и выбежала на улицу. И как назло на Садовом я попала в жуткую пробку. Надо сказать, что несмотря на постоянные жалобы, мама отличалась завидным здоровьем, и я никогда не вызывала скорую. Привычки к этому у меня не было. Отец умер от инфаркта совсем рано, когда мне было только десять, с тех пор скорой у нас не бывало. Я набрала номер матери.
— Маруся? Я попала в пробку! Приехали врачи?
— Приехали, но уже поздно, Олесенька, — всхлипнула Маруся.
— Как?
— Надежда Львовна… умерла.
Я застыла. Какой бы ни была моя мать, она моя мать… Я вдруг почувствовала себя бесконечно одинокой.
Вечером я позвонила сыну. И сказала, что он должен приехать на бабушкины похороны. Владимир Александрович поддержал меня и вызвался приехать вместе с Гошкой. Я была ему бесконечно признательна. Ко мне приехала Лерка. Гриша взялся помочь с организацией похорон. Лерка трогательно опекала меня, кормила, заваривала кофе, отвлекала разговорами, сочувствовала.
— Знаешь, это такая счастливая смерть, — сказала вдруг она, — твоя мама совсем не мучилась, это же счастье так умереть. Ты вспомни, что было с моей мамой, четыре года в параличе… А Надежда Львовна умерла в одночасье… Хотела бы я сама так умереть. И знаешь еще что… Ты ни разу, ни на секундочку не пожелала ей смерти. Не брала на душу этого греха…
— Это правда. Но главное, она не мучилась, но я… Я не успела… сидела в треклятой пробке…
— Что ж поделаешь, Олеська, и очень правильно, что ты вызвала Гошку. А как с Юлей? Ты не хочешь сообщить ей?
Я вдруг сообразила, что совсем забыла о сестре.
— А нужно?
— Ну, она же и ее мать, какая бы ни была…
— Знаешь, я не могу ей звонить. И я даже не знаю, дозвонюсь ли…
— Ты обязана попытаться, Олеська. Хочешь, я сама с ней поговорю? Я с ней даже не знакома, мне нетрудно.
— Надо попробовать. Где у меня ее визитка? Но сколько я ни рылась в сумках и ящиках, визитка мне не попалась.