— Увы. — Я не воспользовалась ситуацией преподнести свои таланты в более выгодном свете. — Стабилизация мне пока не очень хорошо даётся. Пришлось держать заклинание свободной рукой.
Даккей споткнулся и, крепче перехватив меня за талию, повернулся ко мне всем корпусом. Наверное, смотрел на меня. Но глаз его в темноте, конечно же, видно не было.
— Что? — чувствуя, как кровь приливает к щекам, спросила я.
— Всю тяжесть одной рукой? А второй ещё и щитом меня прикрывала?.. Бренди… В беседе со мной нурэ Гоидрих явно занизил уровень твоей силы. О чём ещё ректор умолчал, интересно знать?
Я пожала плечами и проворчала:
— Откуда мне знать? Меня там не было.
— Ну да, ну да… — протянул Даккей. И задумчивость его голоса заставила меня занервничать.
Кажется, пришла пора напомнить боевику, с какой целью он приехал в БИА.
— Ты бы лучше не мои скрытые таланты искал, а того, кто попытался демона вызвать.
— Само собой, — не проникнувшись моим брюзгливым советом, сверкнул зубами Даккей. А я занервничала ещё больше, почему-то уловив в его словах скрытый подтекст.
На счастье, мы подошли к выходу из сквера, и боевик наконец-то переключил своё внимание с меня на другой объект — на поиск извозчика.
Однако, увы. На улице не было ни души.
— Да куда они запропастились? — удивился Даккей, продолжая оглядываться. — Они же тут постоянно толкутся…
Он пронзительно свистнул. Мы затаили дыхание, ожидая услышать стук колёс по мостовой — и ничего. Лишь вдалеке слышна была пьяная ругань, да отрывистые команды городового.
— Пройдёмся к набережной, — предложил Даккей. — Может, там кого-нибудь найдём.
Но не успели мы сделать и десятка шагов, как из подворотни прямо нам под ноги выкатился мальчишка — тощий оборванец лет десяти в меховой жилетке и огромных, явно не по размеру сапогах. В руках у пацана была огромная бутыль самогона, на шее в три слоя намотано сосисочное ожерелье. Из внутреннего кармана жилетки торчал хвост колбасного полукольца.
Я глянула на здание, возле которого мы остановились, и поняла, что мы только что случайно поймали воришку. Тот, кажется, тоже это понял. Глянул на меня, зыркнул на Даккея и попытался было броситься наутёк, да боевик оказался более проворным
— А ну стоять! — прикрикнул он, хватая поганца за шкирку.
— Дядечка барич, — захныкал мальчишка, отчаянно дрыгая ногами и пытаясь вырваться. — Отпустите!
— Ты зачем лавку старика Суини обчистил, гадёныш? — почти ласково спросил Даккей, отбирая у воришки самогон. — Мало он бедным еды раздаёт?
— Я не хотел, — всхлипнул тот. — Мне дядечка дворской* велел. Сказал, коли не достану, чего ему с корешами выпить, он нас на улицу выставит. Я-то привык, а мамка с сёстрами на улице вмиг окочурятся… Мамка и без того хворая. А девки малые ещё… Пусти, дядечка барич…
Я возмущённо ахнула.
— Что за дворской? — уточнил Даккей. — Из какого дома?
Мальчишка глянул на него из-под бровей и молча вытер грязным кулаком нос. У меня чуть сердце от жалости не остановилось, а боевик только рыкнул нетерпеливо:
— Ну!
— На Цветочной! — воришка окончательно разрыдался. — Отпустите, дядечка… Нам с мамкой идти некуда… Сёстры малые… Мне нельзя в жандармерию они ж без меня пропаду-ут!
— Не ной, — раздражённо цыкнул Даккей и ловко завязал на запястье пацана Аркан-следилку. — И не дёргайся. С дворским я разберусь. Самогон придётся вернуть. Колбасу и сосиски оставь, но чтобы завтра пришёл к Суини и, сам во всём признался… Не ной, я сказал! Он давно помощника ищет. Отработаешь…
— Дядечка барич… — воришка попытался упасть на колени, но получил подзатыльник и передумал. Размазал соплю по по щеке. Проворчал:
— Он же жандармов вызовет.
— Вызовет, — согласился Даккей. — Если ты ему записку от меня не покажешь.
— К-какую записку? — недоверчиво спросил мальчишка, но глаза его горели такой отчаянной надеждой, что я отвернулась, чтобы не разреветься.
— Которую я тебе дам после того, как вернёшься, — пояснил Даккей. — Нам с невестой извозчик нужен. Найдёшь свободную повозку, проводишь сюда, получишь записку.
— А как же мамка?
— Что я тебе на руку навязал, знаешь?
— Следилку, — обиженно проворчал мальчишка. — чтоб не сбежал…
— Правильно. Вот её дворскому и покажешь. Скажешь, что барич утром придёт, с самогоном и стряпчим, проверять домовые книги вверенного его стараниям Императорского дома для бедных. Понял?
Оборванец с сомнением посмотрел на своё запястье, глянул исподлобья на Даккея.
— А не обманешь?
— Зуб даю, — щёлкнул себя по клыку боевик. — Такой клятвы достаточно?
— Угу.
— А раз «угу», то дуй за повозкой. Долго моей невесте ещё на улице мёрзнуть?
Мальчишка дал стрекача, а Даккей покосился на меня и попросил внезапно смущённым голосом:
— На стрёме постоишь?
— А?
— Пока я лавку вскрывать буду. Надо самогон вернуть и старику Суини пару слов черкнуть. Я этого лавочника много лет знаю. Хороший мужик, но строго нрава. Напишу, чтоб протеже моего сильно за уши не драл и за вихры не тягал… Ну, ты понимаешь…
Я ничего не понимала, если честно. Лишь стояла посреди ночной мостовой, хлопала ресницами и, глядя на то место, где ещё секунду назад виднелся Алан Даккей, пыталась понять, как я докатилась до такой жизни.
Я! Бренди Анна Алларэй! Третий раз за один вечер подвергаю опасности не только свою репутацию, но честь рода! Ладно ужин с мужчиной — это можно было пережить. К тому же это не посторонний мне мужчина, а собственный студент и в некотором роде даже жених. У папеньки в сейфе и специальный документ хранится… Но пьяная драка в кабаке… И теперь ещё это…
Если нас поймают, попробуй объясни, что мы ничего такого не хотели…
Пока я сокрушалась, посыпая голову пеплом сгоревшей от стыда совести, из лавки выбрался Даккей, а спустя секунду в конце улицы появился запыхавшийся от быстрого бега воришка.
— Жандармы оцепили квартал, — отрапортовал он. — Всех извозчиков погнали к демонам до утра. Ловят каких-то магов. Вроде они погром «У кричащего бобра» устроили, стражей границ покалечили и всю дневную выручку попёрли…
С ума сойти!
Лучше бы мы в «Граале» поужинали. Сплетни сослуживцев и студентов я бы как-то пережила…
— И много в выручке было?
— Очень много. — Воришка округлил глаза. — Очень.
— Понятно… — протянул Даккей. Извлёк из кармана визитную карточку, зачарованное перо.
— И попробуй только завтра не явиться, — пригрозил. — Лично проверю.
— Спасибо, дядечка барич… Благословения предков вам, магии, счастья и детишек побольше.
Последнюю фразу он адресовал мне, что меня совсем не порадовало.
— Иди уже, — мучительно простонала я сквозь крепко сцепленные зубы.
Просить дважды пацана не пришлось — моргнуть не успела, как его и след простыл.
— Во имя магии! — всхлипнула я секунду спустя. — Что же мы теперь станем делать? Надо идти в участок, объяснять, что мы ничего не крали… кроме телятины с картошкой, похлёбки и кваса… И не громили ничего. Они же сами! Как стыдно-то…
— Никуда идти не нужно, — отверг моё предложение Даккей. — Точнее нужно, не в участок. У меня дом на той стороне улицы. Переночуем там, а в БИА вернёмся на рассвете.
— Только через мой труп!
И на своём я собиралась стоять до последнего. Я всё понимаю, но ночевать у одинокого мужчины — это уже за гранью. Я так ему и сказала, обозначив свою позицию. И добавила в конце:
— К тому же от жандармов бессмысленно бегать. Всё равно ведь поймают…
И тут Даккей запрокинул голову и заливисто, звонко рассмеялся. Бродячая кошка, которая на беду свою в этот момент выбралась из подворотни, с перепугу шарахнулась в сторону, опрокинув мусорный бак, под крышей лавки встревоженно загомонили воробьи.
— Ты только жандармам этого не говори, — выдавил сквозь смех. — А то они лопнут от гордости.
И добавил снисходительным тоном:
— Бренди, наивный ты человек, если бы наши доблестные стражи порядка ловили всех, кого ищут, то в Империи давно бы уже вымерли все преступники.
— Остряк. Вот когда твой знакомый певун назовёт жандармам твою фамилию, тогда расскажешь мне об их расторопности… Эй! Отпусти сейчас же! Куда ты меня тащишь?
Даккей и в самом деле схватил меня под локоть и теперь пытался переправить на другую сторону дороги.
— Туда, где тепло и сухо. У тебя уже губы посинели и руки — как лёд.
— Я не…
— Не спорь, я знаю, что замёрзла.
— Я не пойду! — Мне, наконец, удалось вырваться, и я отскочила от Даккея как та кошка, разве что не зашипела от злости. — Сказала же!
Мужчина посмотрел удивлённо и недоверчиво.
— Почему?
Я всплеснула руками. Издевается он надо мной что ли?
— Сам не понимаешь?
Качнул головой. Точно издевается.
— Это неприлично, — прошептала я.
— А, ерунда! — отмахнулся от моего замечания, как от какой-то глупости. — Всё очень прилично. Слуг я отпустил, когда стало ясно, что в БИА придётся задержаться, в доме мы будем совершенно одни. — Моя спина покрылась холодным потом. Вот кошмар-то… — Никто ни о чём не узнает. Переночуешь в гостевой спальне, а утром, ещё до рассвета, обещаю, завалимся в академию.
— Ни. За. Что, — категорически отказалась я. Правда, уж лучше провести ночь в насквозь промозглом октябрьском сквере, чем рисковать своей репутацией в доме холостяка.
Холостяк оказался страшным человеком. И получаса не прошло, как стояла посреди тусклой прихожей его дома (двухэтажного особняка с окнами на набережную), с хмурым видом слушая предсмертные хрипы своей репутации.
— Отопление во всём доме включать не буду, — радостно суетился Даккей. — Только в твоей спальне и у себя… Ну, что ты стоишь? Помочь раздеться?
— Нет! — вскрикнула я, двумя руками вцепившись в завязки на плаще. И добавила, умирая от стыдной двусмысленности ситуации:
— Я сама.
— Как скажешь… И ботинки тоже снимай. Я сейчас тебе что-нибудь найду.