— Ты перепутал, — рассмеявшись, напомнила я. — Это мама тебе намекала на подарки для сестры.
— Да? — Бред виновато почесал бровь и сдвинул шляпу на затылок. — Похоже, они оба мне об этом говорили. Вот я осёл…
— Неправда, ты у меня лучше всех! — возразила я, а когда мы устроились на подушках наёмного экипажа, добавила:
— Спасибо. Я рада, что ты меня пригласил.
Бред накрыл своею ладонью мою и пылко заверил:
— И я рад, Мотылёк! Очень! Ты для меня самый важный человек в этом мире, ты же знаешь! Я всё сделаю для того, чтобы ты была счастлива. Всё!
Я смущённо кашлянула, намекая на некоторую неуместность этого внезапного признания, и замерла, нахмурившись. Всего на миг, такой короткий, что мне вполне могло в показаться, — но не показалось, я уверена! — в глазах брата промелькнуло нечто очень-очень похожее на вину.
— Бред.
— А?
Он дурашливо улыбнулся, а у меня сердце зашлось от тревожного предчувствия. Была у братца одна отличительная особенность: признаваться в любви близким, если чувствовал за собою какую-то вину.
Однажды он сказал маме, что не ходил с деревенскими мальчишками прыгать в озеро со скалы (я тогда лежала дома с больным горлом, поэтому в веселье участия не принимала), а потом извёл её своей ласковостью, нежностью и просто нечеловеческой заботой. Даже не знаю, чем бы всё закончилось, если бы папенька не взял в руки хворостину и не потребовал вскрыть карты. Тогда-то братец и признался, что вот уже с полмесяца не спит по ночам, изнывая от страха, что маменька узнает правду и разочаруется в своём сыне.
Так что ничего удивительного, что я сопоставила факты (сапожки, туфли, билеты, платье, а теперь ещё и признание) и закусила удила.
— А ну признавайся! Что натворил? Снова что-то скрываешь? Что-то со щитом, а ты не говоришь? Я так и знала. Тебе угрожает опасность. Если ты умрёшь… Совести у тебя нет совсем! Что я отцу с матерью скажу? Как в глаза им буду смотреть?
— Бренди! — Бреду всё же удалось прервать поток моего возмущения. Он поймал мои руки и торопливо поцеловал сжатые в кулаки пальцы. — Со мной всё в порядке. Матушкиными сединами клянусь. Император к концу года заложит Орден, и моей жизни уже ничто не будет угрожать, ибо ни один демон, даже армия демонов, не справится со щитом, завязанном на силах двух сотен магов.
— Не врёшь?
— Брен, я же поклялся.
Я всё ещё хмурилась, и он добавил:
— Я говорю как сильно люблю тебя, а ты срываешься в истерику. Это мне в пору пугаться, Мотылёк, и спрашивать всё ли у тебя в порядке. У тебя всё хорошо? Тебя никто не обидел?
— Нормально всё, — засопела я.
— Тогда в чём дело?
Брат не лежал рядом со мной в материнской утробе и мой отец стал ему отцом, когда Бред уже родился на свет, и между тем мы с ним были удивительно похожи. Формой лица, губ, цветом волос и глаз. Мы с ним одинаково наклоняли голову к плечу и хмурились. А наши голоса в детстве даже родители не могли отличить…
И вот сейчас я смотрела в его глаза, как в зеркало, и кусала губы. Ведь мы знаем друг друга как никто другой! Предложения один за одного заканчиваем… И я точно видела тот взгляд! К тому же поганое предчувствие…
Но не признать того, что в словах Бреда было рациональное звено, я не могла.
— Не знаю, — наконец проворчала я. Пусть окончательно вернуть благостное настроение у меня и не получилось, но тревожного червячка я всё же сумела заткнуть. Временно. — Наверное, я просто голодная. Ты, кстати, знал о девизе фру Агустины? «Красивая женщина — голодная женщина». У меня с самого утра маковой росинки во рту не было. Уже на людей бросаться начинаю…
— Значит, в буфет пойдём сразу, а не в антракте, — мне показалось, что Бред облегчённо выдохнул. Наверное, обрадовался, что я больше не дуюсь и не пристаю с расспросами. — И мне не нравится такой девиз. Ещё упадёшь в обморок во время танцев, а мне потом отчитывайся перед Императором.
Бац! И вот я уже забыла обо всех тревогах, потому как волнения поменяли направленность.
— Что ты сейчас сказал? — переспросила я, пока братец кривился от досады. — Какие танцы? Какой Император?
Бред игриво дёрнул бровью и попробовал схохмить:
— Ай-ай, нурэ Алларэй! Наставница БИА должна бы знать, как зовут Императора Аспона.
— Даже не пытайся.
— Во им предков, Бренди! — закатил он глаза. — Ну что ты опять начинаешь? Ну, танцы после представления. Что такого? Ты ведь любила когда-то танцевать… А то что на торжественный бал попадут не все, а лишь избранные… Ну, тут вообще нечему удивляться. С недавних пор Алларэйи среди фаворитов.
И добавил уже совсем мрачным тоном:
— Хочешь ты этого или нет.
Как говаривал наш папенька в минуты отдохновения за бокалом виски, «даже не знаю, чего бояться больше, монаршего гнева или его же милости».
Вот так вот. Одновременно всё очень просто и невероятно сложно.
…А мне срочно надо что-то съесть, или я точно кого-нибудь покусаю.
прочем о чувстве голода я забыла, как только мы выехали на Ивовую аллею.
Старый парк, в глубине которого находилось здание Оперного театра по воле лучших магов-иллюзионистов этим вечером превратился в волшебный лес.
Подъездные дорожки, будто солнечные лучи, разлетались из центра. В воздухе порхали экзотические птицы, яркие пикси и миниатюрные фейки в разноцветных платьях и со стрекозиными крылышками за плечами. Но самым удивительным было звуковое сопровождение. Не знаю, как маги добились такого эффекта — все иллюзии были, так сказать, немыми от рождения, — но птички пели, пикси верещали, а фейки играли на миниатюрных арфах и флейтах, и их мелодия восхитительным образом накладывалась на звуки вечернего города и готовящегося к празднику парка.
Музыка слышалась в порывах ветра, в движении облаков, в шёпоте редких осенних листьев и даже в скрипе колёс нашей повозки. И эта музыка была так прекрасна, что у меня дыхание перехватило.
— Как это возможно? — прошептала я, оборачиваясь к Бреду, который, в отличие от меня, не проявлял признаков восторга и удивления. — Они как будто разговаривают.
— Это часть представления, — ответил он. — Маг-композитор научился накладывать свою музыку на иллюзии. Сегодня у него бенефис. Кстати, я был на репетиции. Думаю, тебе понравится.
— Уверена, что не только мне. Это на самом деле прекрасно.
Тем временем экипаж остановился. Бред выскочил на улицу первым, чтобы помочь мне выйти, а потом устроил мою руку на своём локте, и мы начали подъём по высокой лестнице, ведущей ко входу в театр.
Последний раз я тут была в свой выпускной год с родителями. Тогда, конечно, всё здесь выглядело не так празднично, но нам всё равно понравилось. Даже папе, который обычно засыпал уже к середине первого акта. Возможно, это было связано с тем, что в тот вечер Оперный театр отдал свою сцену гастролёрам, которые привезли из Тонимы весёлую и невероятно смешную оперетту. Сюжет постановки крутился вокруг женщины, которая не нашла после смерти успокоение и вернулась в мир живых, вселившись в домашнего кота, чтобы помочь своему единственному сыну найти жену.
Я вспомнила, как хорошо нам было в тот вечер, и разулыбалась. Всё же здорово, что Бред решил меня пригласить!
Мы оставили верхнюю одежду в гардеробе и первым делом направили свои стопы в сторону буфета, в который, увы, не смогли попасть.
— Вход в нижние залы откроют только после окончания представления, — поведал нам один из стражников. — И лишь для избранных.
Бред раздражённо цыкнул, а мой прилипший к позвоночнику желудок издал такой протяжно-заунывный звук, что стоявшие возле меня мужчины испуганно вздрогнули.
Я почувствовала, как кровь прилила к щекам и пожалела, что нет такого заклинания, которое помогает провалиться сквозь землю от стыда. Стражник посмотрел на меня с сочувствием.
— Я попробую раздобыть что-нибудь съестное, — сказал он после короткой заминки. — Деверь моей сестры помощник повара… Уверен, он не позволит такой очаровательной леди умереть от голода.
Пока я изображала из себя сгорающую от смущения статую, мужчины договорились встретиться на этом самом минут через десять, после чего Бред взял меня за руку и повёл к покрытой красной ковровой дорожкой лестнице.
— Нам на второй этаж, — поведал он, и я в недоумении уставилась на него.
— Ты стал так много зарабатывать, что можешь себе позволить такой широкий жест? — Я точно знала, что левое крыло Оперного театра было отдано под семейные ложи самых знатных родов Империи, а правое — под ложи свободные. Билеты на эти места были баснословно дорогие. — Я думала у нас балкон. Бред, ты спятил? Это же ужасно дорого!
Братец кривовато улыбнулся.
— Мотылёк, ну ты как маленькая, честное слово. — Покачал он головой. — Мне казалось, ты поняла, что билеты мне достались совершенно бесплатно. Это во-первых.
Он толкнул дверь с номером «Девять» и пропустил меня вперёд.
— А во-вторых, — закончил, входя следом за мной, — это не ложа на двоих. Кроме нас с тобой в этом чудесном месте наслаждаться представлением будут ещё десяток поданных Лаклана Освободителя… Присаживайся и не скучай. Я вернусь с добычей, ты перекусишь и, вот увидишь, настроение твоё сразу улучшится, и ты, наконец, перестанешь волноваться по пустякам и приступишь к своим прямым обязанностям.
— Это к каким же?
— К обязанностям моей спутницы, конечно! — ответил брат. — От неё требуется улыбка, восторг и неземная красота. Пока у нас в наличии лишь последнее.
Когда десятью минутами позже Бред вернулся с тарелкой, заполненной миниатюрными канапе и двумя бокалами шампанского. Я проглотила всё угощение, кажется, даже не пережёвывая, торопясь расправиться с бутербродиками до того, как в ложу подтянутся остальные гости Императора, а брат в это время смотрел на меня с умилением и нежностью. Я бы даже сказала, по-отечески.
Когда он отлучился во второй раз, чтобы избавиться от улик — опустевшей тарелки и бокалов — в ложе появились первые из наших соседей. Дама солидного возраста, в старинном платье и шляпке, украшенной чучелом птицы, и с нею юное создание лет четырнадцати. Девчушку я видела впервые, а вот старушка мне показалась знакомой, и я бы, наверное, промучилась весь вечер, пытаясь вспомнить, откуда я её знаю, если бы она вдруг не заговорила, глядя на меня, но обращаясь при этом к своей юной спутнице: